Он и Никиту таким пытался воспитать, но Ник, видимо, как и я, оказался плохо поддающимся.
Топольский не способен жалеть и сострадать, но из чувства долга он будет вытаскивать из беды всяких идиоток типа меня или Лии. И выносить из огня подонков типа Элфи.
Сон как рукой снимает. Встаю и иду в кухню, беру кухонные ножницы и поднимаюсь в гардеробную Никиты. Она здесь же на втором этаже рядом с его спальней. В нее можно попасть и из спальни, и из коридора.
Надеюсь, Топольский крепко спит, но если даже проснется, я не собираюсь прятаться.
Нахожу три черные футболки и двое черных джинсов. Кромсаю ножницами на тонкие полоски сначала трикотаж, затем плотную джинсовую ткань."
"Грязные джинсы, которые Никита положил в корзину для стирки, перекладываю в мусорный контейнер и для надежности завязываю мешок.
Может все эти действия бесполезны и не принесут результата. У Топольского столько денег, что он может каждый день покупать десятками джинсы и футболки. Но я буду знать, что хотя бы попыталась.
***
— Маша! — слышу сквозь сон требовательный окрик.
Только успеваю открыть глаза, как распахивается дверь, и на пороге появляется Никита.
— Привет, — приподнимаюсь на локте и рассеянно моргаю.
— Что это? — он выставляет перед собой свисающую бахромой черную ткань.
Выпрямляюсь и сажусь в кровати, натягивая одеяло. Очень непросто смотреть в лицо Топольскому после вчерашнего душа.
Я знаю, что для Никиты ничего особенного не произошло. Просто стресс, адреналиновый шок. Просто больше никого под рукой не оказалось.
И все же целых полночи я прожила с надеждой, что это его «Маша, Машка...» было из нашей прошлой жизни.
Очень зря. Он уже забыл, и все, что сейчас интересует Топольского, это его изрезанная одежда.
— Ты больше не будешь ходить на их собрания, Ник, — говорю твердо, глядя ему в глаза.
— А кто мне помешает, ты? — он поднимает бровь, смотрит насмешливо.
Мне самой смешно. Какое прошлое, Маша? Ну ты и дурочка! Это как раз ты прошлое, навсегда забытое и похороненное.
— Да, я, — выдерживаю его взгляд. — Ты мог вчера оказаться на месте любого из тех троих, что сейчас в больнице.
— Еще скажи, что переживаешь, потому что мы теперь одна семья, — пренебрежительно хмыкает Никита. — Ты не бойся, на тебе это никак не отразится. Я уже провел все платежи. Кстати, почему мой отец тебя не удочерил? Ты бы тоже была Топольской.
В исполнении Никиты слово «семья» звучит как ругательство. Кровь приливает к щекам, они моментально вспыхивают.
