Мозг простреливает — это они, они ее подговорили. Разворачиваюсь и с силой бью прямой в челюсть, а потом догоняю в солнечное сплетение.
— Это ты ее туда отправил…
Макс не зря чемпион по борьбе — я тут же улетаю в ближайшую перегородку, и осколки стеклянного витража с грохотом сыплются прямо мне на голову. Инстинктивно закрываюсь руками.
— Поднимайся, Ник, — слышу как через вату. Осторожно открываю глаза. И вижу перед собой протянутую руку.
Оглядываюсь. Я сижу посреди осколков, окрашенных красным. Ладони и запястья иссечены мелкими порезами.
А надо мной стоит Каменский с разбитой губой и протягивает руку.
— Да пошел ты… — пытаюсь встать сам, и он приседает рядом на корточки.
— Это не я, Никита, — смотрит на меня с безысходностью в глазах, — клянусь, я бы ни за что…
— Топольский, Каменский, в медпункт. А потом к директору, — слышим грозное над головами. Попали.
— Заткнись, — говорю Максу.
— Это ты заткнись, — отвечает зло, вытирая рукавом кровь.
В медпункте меня долго поливают перекисью и заклеивают ссадины пластырем.
Каменский ждет снаружи, привалившись к стене. По другую сторону двери ждет Мамаев.
— Мы огребать идем, Анвар, ты иди в класс, — отправляю друга, — а то прогул влепят.
— Ты в порядке, Ник? — вглядывается он в меня с тревогой.
— В порядке, — киваю.
Незачем мне создавать ему проблемы с отцом и братьями. За успеваемостью Анвара следит его старший брат, он же ходит на собрания и состоит в родительском чате. А Умар Мамаев — это настоящая ходячая реклама боев без правил.
Так что лучше не рисковать.
Каменский отлипает от стены и идет за мной, я молча шагаю к лестнице.
— Ты иди в отказ, я сам отмазывать буду, — предупреждает он из-за спины.
Посылаю сквозь зубы, но в кабинете директора Макс начинает говорить первым, не давая мне возможности вклиниться.
— Топольский ударил меня, потому что я его спровоцировал, — стоит прямо и смотрит в глаза директрисе. — Назвал его вонючим мажором.
— Это так, Никита? — Атаманша сверлит меня пронзительным взглядом.
Атаманша — потому что Атаманова. Светлана Артемовна Атаманова.
— Нет, я ударил Каменского, потому что он меня просто раздражает, — отвечаю, морщась от того, как щиплет перекись.
Скотина этот Каменский. Можно было меня на стенку толкнуть?
— Ты понимаешь, что, если бы Никите осколки попали в глаза, он бы остался слепым? — голос директрисы звенит от возмущения.
— Да, понимаю. И я сожалею, что так получилось, — Каменский делает такой вид, что даже я ему верю.
