— Вы и в самом деле приняли это за битву?
— Я знаю, что сражение не соответствовало правилам ведения боя. И именно поэтому оно меня заворожило. А теперь, барон, скажите мне, кто, по-вашему, оказался победителем?
Де Бац не смог не ответить на улыбку этого человека, настолько она оказалась заразительной, и подумал, что это привилегия поэтов рассуждать обо всем с юношеской непосредственностью.
— Трудно сказать. С моей точки зрения, никто, потому что герцог отказался от рукопашной схватки. Ваши солдаты остались на позициях, французы тоже.
Завтра увидим.
— Вы полагаете, что канонада начнется снова? Это может длиться долго…
— Надеюсь, что нет. Для нас, людей, хранящих верность королю Франции, время очень дорого. Ему грозит смертельная опасность, и если ему не прийти на помощь как можно скорее…
Поэт встретился взглядом с бароном.
— Боюсь, что вы будете разочарованы, — медленно произнес он. — Насколько мне известно, герцог полагает, что продвижение к Парижу, когда солдаты больны, плохо вооружены, одеты в летнюю форму, было бы безумием.
Надо все обдумать, перейти на новые позиции…
— У вас сейчас наилучшие позиции. Вы удерживаете дорогу на Париж.
— Но мы отрезаны от наших тылов. Австрийцы подошли только сегодня, и они не в лучшей форме, чем мы.
И тут де Баца словно осенило. Он мысленно обругал себя идиотом. Этот очаровательный человек отказался от ужина не ради удовольствия беседовать с ним. Он пришел подготовить его к встрече с герцогом Брауншвейгским и, возможно, попытаться отговорить де Баца от этого разговора.
Проявив больше тонкости, чем мог предположить барон, герцог послал к нему поэта, полагая, что его де Бац выслушает охотнее. Барон встал.
— Господин советник, — твердо, но вежливо сказал Жан де Бац, — я вам крайне признателен за то, что вы попытались скрасить мне минуты ожидания. Но время идет, и я не могу ждать долее. Я должен выяснить намерения его высочества и его величества короля Фридриха Вильгельма…
— О, я полагаю, что они думают одинаково и обо всем уже договорились!
— Что ж, мне остается только надеяться, что его высочество окажет мне честь и сам сообщит мне об этом, не заставляя меня больше ждать.
Даже в таком приятном обществе. Я тоже должен отдать распоряжения и смогу уехать только в том случае, если буду убежден в тщетности моих усилий.
Вздохнув, Гете тоже встал.
— Вы так легко не сдаетесь, верно? Даже если я скажу вам, что вы добиваетесь невозможного…
— Мне это слово незнакомо.
