Неожиданно радость наполнила Лауре грудь:
— Так это значит, что он будет носить мое имя?
— Ну конечно! И при крещении напишут: «От неизвестного отца».
Лаура в восторге смотрела на этого человека, такого спокойного, уверенного в себе, даже когда он говорил столь поразительные вещи.
— Но почему же вы мне раньше не сказали об этом?
— Не было необходимости, к тому же я хотел узнать вас получше. Но мне известно, что вы потеряли ребенка, и поэтому я ни секунды не сомневался в вашем согласии.
Радость, переполнявшая ее, вдруг сменилась тревогой:
— А она? Как, по-вашему, она к этому отнесется? Она только и живет надеждой на эту новую любовь!"
"— Никто не запретит ей любить свое дитя и быть им любимой.
Вы будете жить все вместе. Думаю, она все поймет правильно, ведь она королевской крови и знает, что эта кровь таит опасность для ее ребенка. Если бы она не согласилась, пришлось бы забрать ребенка и воспитывать его вдали от нее.
— Нет! Только не это! — с ужасом вскричала Лаура. — Я сделаю все, что вы пожелаете, но при одном условии…
— Ничего не говорить ей, пока не родит? Само собой…
С этого дня Лаура, опираясь на руку Бины, в любую погоду совершала ежедневные прогулки, предназначенные для того, чтобы продемонстрировать, что она в «положении».
София же, которую обычно не было видно, слыла больной. Лаура была вынуждена скрывать весь этот маскарад от принцессы и переодевалась по два раза в день, выходя из дома и входя обратно. Яковия сшила ей специальный наряд с подушечками внутри, который она надевала исключительно для этих прогулок на людях, но она никогда не ходила в ту сторону, где будущая мать могла бы ее увидеть из окна.
Так продолжалось всю весну, до самой ночи со второго на третье июня, когда эхо в замке донесло стоны, а позднее и крики: Мария-Терезия рожала…
Роды продолжались шесть часов за закрытыми окнами и дверьми. Благодарение богу, погода стояла прохладная и стены были толстыми, иначе пронзительные крики и порой даже настоящие вопли могли бы вызвать переполох в окружающих домах, но в итоге все закончилось благополучно: когда на колокольне в Гельфингене[78] прозвонил Анжелюс[79], на свет появилась маленькая девочка.
Дом сразу наполнился детским криком: шести ливров весом[80], малышке было не занимать силы в легких. Лаура, со слезами радости глядя на Марию-Терезию, подумала, что никогда не забудет ее счастливого лица, когда Яковия вложила ей в руки запеленутого в чистое ребенка.
— Вы были правы, — сказала она Лауре.
