— Не могу, это все, это неправильно, это аморально, это…
Договорить мне не позволили, выругавшись, как портовый грузчик, Демид зарылся пальцами в мои волосы, притянул голову к себе и набросился на мои до сих пор горящие и саднящие от прежнего его напора губы. И я ответила, потому что невозможно было сопротивляться этому напору, я словно заколдованная прижималась к Демиду, ощущая горячее дыхание Дани на шее, его легкие и в то же время, жалящие поцелуи, его теплые ладони, сжимающие талию.
— Лен, ты чего? — Демид оторвался от моих губ, посмотрела на меня испуганно, словно я внезапно в медузу горгону превратилась, а я только сейчас поняла, что реву, как дура последняя, и слезы по щекам скатываются.
Все. Плотину прорвало, поздно пить «Боржоми».
— Лен, мы же, мы… ты боишься, что ли? Да мы бы никогда, слышишь, Лен, мы…
Демид шептал сбивчиво, кажется, мои слезы его действительно обескуражили, добили просто. Не каждый день женщина, которую ты целуешь, начинает реветь.
— Нет, — я отрицательно замотала головой.
— Что тогда?
И тут меня прорвало окончательно. В состоянии измененного сознания я словно на духу выложила все, что копила столько времени. И как жениха с этой лохудрой блондинистой застала, и как после увольнения первым же рейсом домой в родной город сбежала, как собака побитая, и как мать родная допекла окончательно, хотя я по дурости своей, где-то в глубине души еще лелеяла надежду на ее понимание.
А вишенкой на торте стали они, два наглых и крайне самодовольных близнеца, которым я сопли подтирала каких-то десять лет назад.
И вообще, все это неправильно, и я как последняя шлюха себя повела, а они кобели и гады, и соблазнители. И так нельзя, потому что им ничего, как с гуся вода, а я…
А я дура.
А потом меня успокаивали, когда выговорилась наконец, когда душу облегчила.
— Малыш, глупости все это, да плевать, понимаешь, плевать, и никакая не шлюха ты, ты просто наша, Лен, только наша.
— Наша, — подтвердил второй."
"И не было у меня сил отрицать, не было сил сопротивляться, словно разом всю энергию выкачали, одну лишь оболочку оставив.
И меня целовали, долго, мучительно, перетягивая, с одной стороны, на другую, словно марионетку, куклу тряпичную.
Гладили, нашептывая какие-то нелепые, пошлые нежности, сжимали, ныряя под футболку ладонями, заставляя выгибаться навстречу таким желанным прикосновениям. И как-то совсем плевать стало на все, все неважно. Только касания, только губы и шепот тихий.
