Империя «попаданца». «Победой прославлено имя твое!»

И звонкие возбужденные голоса тут же доложили, сдерживая в себе бешенство боя:

Молодой поручик прищуренными глазами посмотрел на катящуюся пеструю толпу, распаленную от пролитой крови и запаха пороха и смерти, – янычары без страха накатывались на невысокий вал, откуда продолжали стрелять русские, окруженные со всех сторон.

Пушки тут же оглушительно рявкнули – снопы картечи со ста шагов разворотили наступающих толпой османов. Десятки турок повалились на землю, по телам, вопящим от смертельной боли, тут же полезли другие, затаптывая мертвых и раненых.

Константин Петрович с ледяным хладнокровием отстраненно наблюдал за этой бойней сверху. Не до того царевичу было – громко сквернословя, он забивал магазин винтовки патронами, проклиная, что Кулибин сделал его только на шесть патронов.

– Первые ружья вообще на четыре патрона были, ваше высочество!

Голос хорунжего конвоя был на удивление спокоен, но сам казак был залит кровью, своей и чужой, от головы до пят, ухитрившись потерять половину своей бороды. Как и где – этого Константин припомнить не мог, но вроде бы порохом сожгло.

Звонкая команда прокатилась по окружившим пушки гренадерам, но лишь немногие, не больше десятка, достали из сумок тяжелые цилиндры на длинных ручках – «толкушки», как они назывались в обиходе. И вот они, кувыркаясь и испуская дым, полетели в набегающую толпу.

– Укройся! – последовала запоздавшая команда, и царевич присел за высоким бруствером, сложенным из человеческих тел – меньше в защитных русских мундирах и намного больше в пестрых рубашках и шальварах.

Царевич пригнул голову, хоть и защищенную доброй железной каской, но получить лишний осколок до звона в ушах он не желал. И в ноздри, забитые пороховым дымом, тут же ворвался другой запах – сладкий, выворачивающий душу наизнанку вкус смерти и тлена. И немудрено – бой шел уже чуть ли не сутки, а жара стояла несусветная.

Взрывы чуть тряхнули «бруствер», горячий воздух ожег лицо.

Он не целился – промахнуться с трех десятков шагов по вопящей от ярости человеческой стене просто невозможно. Рядом с ним палили гренадеры и канониры, лихорадочно передергивая затворы.

Прямо на глазах турки валились снопами, но места павших тут же занимали другие, такие же свирепые. Он дослал затвор, потянул за спусковой крючок – сухо щелкнуло, без выстрела.