— С каких пор тебя стал заботить Веррес? С того дня, когда ты углядел в этом удобный способ подняться по лестнице власти? Ты, жалкий, дрянной, непокорный защитник!
— Тирон, запиши эти слова, — проговорил Цицерон, не сводя с Метелла тяжелого взгляда. — Я хочу, чтобы каждое слово осталось на табличке. Судьям стоит узнать об этом запугивании.
Однако я сам был так напуган, что даже не мог пошевелиться. Теперь кричали все, кто был в комнате. Метелл вскочил на ноги и проорал:
— Я приказываю тебе вернуть записи, которые ты украл сегодня утром!
— А я со всем уважением напоминаю наместнику, что он не на поле для воинских упражнений и разговаривает со свободным римским гражданином.
Что касается меня, я доведу порученное мне дело до конца.
Метелл упер руки в бедра и подался вперед, выпятив квадратный подбородок:
— Либо ты вернешь свитки сейчас по-хорошему, либо завтра по решению суда, на глазах у всех сиракузцев!
— Как всегда, я испытаю удачу в суде, — многозначительно проговорил Цицерон, кивнув головой. — Тем более, что теперь я знаю: справедливый и честный судья, которого я получу в твоем лице, является достойным наследником Верреса!
Я передаю этот разговор совершенно точно; сразу после его окончания мы Цицероном вышли из кабинета и решили тут же припомнить и записать все сказанное — на тот случай, если придется предъявлять это суду.
— По-моему, все прошло отлично, — пошутил Цицерон, но его голос и руки слегка дрожали. Нам обоим стало очевидно, что его начинание и сама жизнь подвергаются смертельной опасности.
— Но если ты стремишься к власти и начинаешь долгий путь к ней, необходимо пройти и через это, — добавил Цицерон, обращаясь, казалось, к самому себе. — Просто так ее никто не отдаст.
Мы вернулись в дом Флавия и работали всю ночь при колеблющемся свете дымных сицилийских свечей и коптящих масляных ламп, готовясь к суду, который должен был состояться следующим утром. Откровенно говоря, я не знал, на что надеется Цицерон. Он мог ждать только новых унижений. Во-первых, Метелл ни за что не вынес бы решение в его пользу, а во-вторых, как признался мне сам Цицерон, закон все же находился на стороне откупщиков.
Однако удача, как писал благородный Теренций[17], благоволит отважным, а в ту ночь она определенно благоволила Цицерону. Прорыв мы совершили благодаря юному Фруги.
Я нечасто упоминаю о нем, но лишь из-за того, что он вел себя со спокойным достоинством, которое делает человека практически незаметным: ты вспоминаешь о нем, лишь когда его нет рядом.
