Цицерон кивнул мне, я сделал шаг вперед и положил руку на плечо Стения, чтобы проводить его, однако тот нетерпеливо сбросил ее.
— Мне нужна именно твоя помощь! — упрямо твердил сицилиец.
— Почему?
— Потому что я могу найти справедливость только здесь, а не на Сицилии, где все суды подвластны Верресу! И еще потому, что все в один голос утверждают: Марк Туллий Цицерон — второй из лучших защитников в Риме.
— Неужели? — В голосе Цицерона прозвучал нескрываемый сарказм. Он терпеть не мог, когда его ставили на второе место.
— Так стоит ли тратить время на второго по счету? Почему бы не отправиться прямиком к Гортензию?
— Я думал об этом, — бесхитростно признался посетитель, — но он отказался разговаривать со мной. Он представляет интересы Верреса.
Я проводил сицилийца и, вернувшись, застал Цицерона в одиночестве. Он откинулся на спинку стула и, уставившись в стену, перебрасывал кожаный мячик из одной руки в другую. Стол его был завален книгами по судопроизводству, среди которых были «Предшествовавшие случаи в судебных разбирательствах» Тулла Гостилия и «Условия сделок» Марка Манилия.
Первый свиток был развернут.
— Помнишь рыжего пьянчугу, который встретил нас на пристани Путеол в день нашего возвращения с Сицилии? Он еще проорал: «О-о-о, мой добрый друг! Он возвращается из своей провинции…» — (Я кивнул.) — Это и был Веррес.
Мячик продолжал летать из руки в руку: из правой — в левую, из левой — в правую.
— Этот человек продажен по самые уши.
— Тогда меня удивляет, почему Гортензий решил встать на его сторону.
— Вот как? А меня нисколько не удивляет. — Цицерон перестал бросать мячик и теперь держал его на открытой ладони. — Плясун и Боров… — Какое-то время он молча размышлял. — Человек моего положения должен быть безумцем, чтобы вступать в схватку с Гортензием и Верресом, спасая шкуру какого-то сицилийца, который даже не является гражданином Рима.
— Это верно.
— Верно, — эхом повторил он, но в голосе его не слышалось уверенности. Такое случалось не раз.
Мне казалось, что в эти минуты Цицерон не просто складывает в своем мозгу, словно мозаику, картину будущего дела, но и пытается просчитать все возможные последствия на несколько ходов вперед. Было ли так и на сей раз, мне узнать не довелось — в дверь вбежала его дочурка Туллия, все еще в ночной рубашке, с каким-то своим рисунком, который принесла показать отцу. Внимание хозяина мгновенно переключилось на девочку. Он поднял ее с пола и посадил себе на колени.
