Но если она осиротела в возрасте пятнадцати лет, ей должны были назначить опекуна. Ты можешь встретиться с ним и попросить не давать разрешения на этот брак. Кстати, кто он?
— Я.
— Ты?! Ты — опекун девушки, на которой собираешься жениться?
— Да, поскольку я ее ближайший родственник-мужчина.
Цицерон оперся подбородком о руку и стал изучать взглядом возможного клиента: всклокоченные волосы, грязные босые ноги, туника, которую он не менял уже много недель.
— И чего же ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты подал в суд на Сципиона, а если нужно, то и на Лепиду, и положил бы конец всему этому.
— В каком же качестве на суде будешь выступать ты — отвергнутого ухажера или официального опекуна девушки?
— В качестве того и другого, — передернул плечами Катон.
Цицерон почесал ухо, а затем заговорил, тщательно подбирая слова:
— Мои познания в молодых девушках столь же ограниченны, сколь и моя вера в безоговорочное торжество закона. Но даже я, Катон — даже я! — сомневаюсь в том, что лучший способ завоевать сердце девушки — подать на нее в суд.
— Сердце девушки? — переспросил Катон. — При чем тут сердце девушки? Это дело моих убеждений!
«И денег», — мог бы добавить на его месте другой человек. Но у Катона было преимущество, доступное только очень богатым людям, — презрение к деньгам. Он унаследовал большое состояние и раздал его, даже не заметив этого. Нет, Катон и вправду действовал из убеждения — из желания не поступаться своими убеждениями.
— Мы обратимся в суд по имущественным преступлениям, — предложил Цицерон, — и выдвинем обвинение в посягательстве на чужую собственность.
Придется доказать, что между тобой и Эмилией Лепидой существовала договоренность и что, нарушив ее, она превратилась в мошенницу и лгунью. Доказать, что Сципион — двуличный тип, плут и хочет прибрать к рукам чужие деньги. Мне придется вызвать обоих на допрос и разорвать в клочья.
— Вот и сделай это, — ответил Катон, чьи глаза заблестели.
— И в итоге мы проиграем, ведь судьи никому не сочувствуют так, как воссоединившимся любовникам и сиротам, а она — и то и другое.
Ты же превратишься в посмешище для всего Рима.
— Думаешь, меня волнует, что будут говорить обо мне люди? — насмешливо проговорил Катон.
— Но даже если мы выиграем, только представь, во что это выльется. Ты за волосы потащишь рыдающую и брыкающуюся Лепиду из суда, а затем по городским улицам — в ее новый супружеский дом. Это будет позор года.
— Вот до чего мы докатились! — с горечью воскликнул Катон.
