Туллия спросила моего совета; я предложил ей без промедления развестись с Долабеллой. Ребенок должен был появиться на свет через четыре месяца, и, если бы она во время родов была замужем, Долабелла, согласно закону, получал право забрать его, но при разводе все становилось куда сложнее. Долабелле пришлось бы через суд доказать свое отцовство, и тогда в распоряжении Туллии, по крайней мере, оказывался лучший из всех возможных защитников — ее отец. Она поговорила с Цицероном, и тот согласился: ребенок должен был стать его единственным внуком, и он не собирался смотреть, как малыша отбирают и вверяют заботам Долабеллы и дочери Клодия.
Поэтому в то утро, когда Долабелла должен был уехать вместе с Цезарем на испанскую войну, Туллия вместе с отцом отправилась в его дом и сообщила, что их брак прекращает существовать, но она желает сама заботиться о ребенке. Цицерон рассказал мне, как отнесся к этому Долабелла:
— Негодяй просто пожал плечами, пожелал ей удачи с ребенком и сказал, что, конечно, тот должен остаться с матерью.
А потом оттащил меня в сторону и сообщил, что сейчас никоим образом не может возвратить ее приданое и надеется, что это не отразится на наших отношениях! Что тут скажешь? Вряд ли я позволю себе враждовать с одним из ближайших сподвижников Цезаря. К тому же я до сих пор не могу заставить себя окончательно возненавидеть его.
Цицерон мучился и винил себя за то, что довел дело до беды:
— Я должен был настоять на разводе в тот самый миг, когда услышал о его поведении. А теперь как ей быть? Брошенная мать, тридцатиоднолетняя, со слабым здоровьем и без приданого, едва ли может рассчитывать на удачный союз.
Если кто и должен сочетаться браком, мрачно осознал Цицерон, так это он сам, как бы мало ему этого ни хотелось. Ему нравилось новое холостяцкое существование, он предпочитал жить со своими книгами, а не с женой. Теперь ему было шестьдесят, и, хотя он все еще выглядел достойно, плотские желания, даже в юности не сильно снедавшие его, стали угасать. По правде говоря, он ухаживал за женщинами тем больше, чем старше становился.
Ему нравились пирушки в обществе юных особ — однажды он даже возлежал за одним столом с любовницей Марка Антония, актрисой Волумнией Киферидой, выступавшей обнаженной, — чего в прошлом сам ни за что бы не одобрил. Но он ограничивался тем, что бормотал любезности за трапезой и порой отправлял наутро с гонцом любовное стихотворение.
К несчастью, ему необходимо было жениться, чтобы раздобыть деньги.
