В их числе были старые военачальники Цезаря, с холодными, мертвыми глазами закоренелых убийц, и несколько высокомерных юнцов, из которых выделялись двое: Марк Випсаний Агриппа, молчаливый, излучавший слабую угрозу даже во время отдыха, еще не достигший двадцатилетия, но уже убивавший в войнах, и Гай Цильний Меценат — чуть постарше его, женоподобный, хихикающий и бесстыдный.
— Эти мне вообще не любопытны, — сказал о них Цицерон.
Только однажды я смог достаточно долго наблюдать за Октавианом. Это случилось в последний день его пребывания в тех краях, когда он пришел к нам на обед вместе с матерью, отчимом, Агриппой и Меценатом.
Цицерон пригласил также Гирция и Пансу — вместе со мной набралось девять человек. Я отметил, что юноша ни разу не прикоснулся к вину, что он молчалив, что его бледно-серые глаза перебегают от одного собеседника к другому, что он слушает внимательно, будто пытаясь закрепить все сказанное в памяти. Атия, которая могла бы стать прообразом статуи, изображающей совершенную римскую матрону, была слишком благопристойной, чтобы на людях высказываться о государственных делах.
Однако Филипп, явно хвативший лишку, становился все говорливее и к концу вечера заявил:
— Что ж, если кто-то хочет знать мое мнение, то я думаю, что Октавиан должен отказаться от этого наследства.
— А кто-то хочет знать его мнение? — прошептал мне Меценат и закусил свою салфетку, чтобы заглушить смех.
Октавиан повернулся к Филиппу и мягко спросил:
— Что же заставляет тебя так думать, отец?
— Если позволишь говорить откровенно, мальчик мой, ты сколько угодно можешь называть себя Цезарем, но это не делает тебя Цезарем, и чем больше ты приблизишься к Риму, тем это будет опаснее.
Ты и вправду думаешь, что Антоний возьмет и передаст тебе все эти миллионы? И с чего бы ветеранам Цезаря следовать за тобой, а не за Антонием, который начальствовал над одним из крыльев войска при Фарсале? Имя Цезарь — мишень у тебя на спине. Тебя убьют прежде, чем ты проделаешь пятьдесят миль.
Гирций и Панса кивнули в знак согласия.
Но Агриппа тихо возразил:
— Нет, мы сможем доставить его в Рим — это не так уж опасно.
Октавиан повернулся к Цицерону:
— А ты что думаешь?
Цицерон тщательно промокнул салфеткой губы, прежде чем ответить.
— Всего четыре месяца назад твой приемный отец обедал там, где ты сейчас возлежишь, и заверял меня, что не боится смерти. Правда заключается в том, что жизнь каждого из нас висит на волоске. Везде небезопасно, и никто не может предсказать, что произойдет.
