Что-то темное струится по стволу, сверкая в ночи.
Пожалуйста, не говорите мне, что это кровь.
Я снова зову его, а когда ответа не следует, то медленно приближаюсь. Сказать, что я не боюсь, было бы ложью. На самом деле, все мои чувства самосохранения говорят мне вернуться в машину и уехать отсюда к чертям собачьим.
Но я этого не делаю.
Я остаюсь потому, что он помог мне раз или два, а я не люблю быть в долгу перед людьми.
Или это то, что я говорю себе, когда осторожно кладу руку ему на плечо.
В один момент я стою рядом с ним, в другой меня бросает в сторону, и в спине вспыхивает боль, когда я ударяюсь о дерево.
Рука, похожая на сталь, обхватывает мое горло.
Глаза, в которых нет блеска, смотрят на меня. Они тусклые, пустые.
Мертвые.
И хотя я не могу разглядеть его лицо в темноте, я почти уверена, что в нем нет выражения.
Он сжимает мое горло так сильно, что у меня начинается головокружение. Нехватка кислорода лишает меня дыхания и каких-либо мыслей."
"Моя реакция — царапанье, пинки, удары.
Выживание.
Это единственный наркотик, который я принимаю с самого детства.
Но я не делаю этого.
Я тянусь рукой к его лицу, ощущая напряжение в его челюсти, в его поведении и в его глубоком, контролируемом дыхании.
— Это… я…
Хотя это, вероятно, имеет для него значение камня в ботинке, я продолжаю гладить его лицо, отчаянно пытаясь прогнать его демонов.
Я никогда не видела его без них, даже когда он в своей стихии, но я также никогда не видела, чтобы они овладевали им.
И я ненавижу это.
Это не тот Кингсли, которого я знаю.
И он определенно не тот Кингсли, который растил нашу дочь за нас обоих в течение тех долгих двадцати лет.
— Кинг… — хриплю я, мой голос ломается от давления и от того, что кровь почти прилила к моему лицу.
Я думаю, что сейчас он меня прикончит, и на моей могиле будет печальное надгробие, на котором, возможно, не будет написано «Мама». А это совсем не то, что я хочу.
— Кинг! — я издаю хрип изо всех сил в последней попытке.
Его пальцы останавливают миссию расправы, медленно ослабевая, но он не убирает их.
Я жадно втягиваю воздух через маленькое отверстие, почти задыхаясь от собственного дыхания.
— Какого хрена ты здесь делаешь, Аспен?
Его голос глубокий, почти гортанный, и вызывает мурашки по позвоночнику.
— Гвен… Гвен сказала, что ты злишься, и я подумала… ну, ты упомянул, что это место даёт янь твоему инь.
— Дерьмо, — выпускает он это слово на длинном вдохе. — Черт возьми.
