Индийский поход. Хорунжий

Положение обороняющихся становится отчаянным: их поражают пулями, колют пиками, рубят шашками, забрасывают дротиками и топчут лошадьми. Тех, кто просит пощады, заталкивают обратно в кибитки, чтобы не путались под ногами — только женщин, детей и совсем дряхлых стариков. Остальным нет пощады. Лишь немногим удальцам удается вскочить на неоседланных лошадей и попытаться прорваться и бежать. Им вслед звучат выстрелы, они падают с коней, дно балки быстро заполняется ранеными и убитыми.

Мы рвемся дальше — к табунам, куда убежало немало воинов. Новая скоротечная жаркая схватка, в которой гибнут те, кому все же удалось пробиться. Трупы джеменеевцев беспорядочно лежат на тропинках и у стреноженных лошадей. Одиночный кони мечутся повсюду, некоторые возвращаются неспешной трусцой к привычному стойлу, туда, где сломанными куклами валяются на земле их хозяева.

* * *Несколько десятков степных воинов–батыров, видимо, лучшая часть отряда, не дрогнули перед лавой.

Сбившись в плотную группу, они встретили наш удар, защищаясь с отчаянием обреченных. Здесь уже не было беспорядочной пальбы, лишь хрипы, лязг стали и тяжелые удары. Пики ломались о крепкие щиты, застревали в халатах, шашки звенели, скрещиваясь с саблями и чеканами. Мои казаки работали слаженно, как учили — двое отвлекают, третий рубит или колет. Но степняки были искусны и яростны."

"Я сам оказался в самой гуще боя. Мой конь, опытный в схватках, не подарок султана Букея, а дончак, с которым добрался сюда из оренбургской степи, повинуясь движениям ног, легко маневрировал, уворачиваясь от ударов.

Шашка в моей руке — бухарский меч, подарок казаков — ощущалась живой. Она была тяжелой, но сбалансированной, идеально подходившей для рубящих ударов с коня. Непривычный центр тяжести поначалу мешал, но мышечная память тела хорунжего Петра Черехова быстро приспособилась. Я рубил и колол, крушил черепа, рассекал плечи, отбивал чужие удары.

Передо мной оказался настоящий исполин, похожий скорее на туркмена, чем на киргиза, с лицом, искаженным яростью. И одет он по-другому — на нем старый, потрепанный, но прочный кожаный доспех, поверх которого накинут пестрый халат. Хивинский посол, главный подстрекатель? В руке он держал камчу — ту самую толстую ногайку, усиленную свинцом на конце. Он был невероятно быстр для своей комплекции.