Индийский поход. Хорунжий

Многие сотники завидовали богатой добыче. И первым средь них выступал Нестреляев. Все бухтел, кося взглядом на сотоварищей, обер-офицеров, что мы не по чину вознеслись и могли бы поделиться.

Ага, бегу и падаю! Мне этот дуван за неделю всю кровь выпил. Пришлось и пострелять, и нагайкой помахать, и за барантщиками по степи погоняться. Какая уж тут дальнейшая разведка на плато — свое бы сохранить, вернее, общевойсковое. Муса превратился в персонального охранника аргамака Джамульгедина, Назаров глядел в оба за верблюдами, а про овечьи отары я вообще молчу.

Поделиться? Ищи дурака! Приходи кума любоваться!

Особенно меня вывели из себя старейшины Адаевского рода. Заявились к нам и стали требовать своей скот и лошадей, словно я не с боя все взял, а украл их в ночи, как последний конокрад. В итоге, я приказал парочку аксакалов засечь до полусмерти, и их словесные наезды прекратились, а ночные закончились, после того как мы перестреляли десяток самых шустрых охотников на чужое добро, плюс Кузьма проломил пару черепушек.

И по степи пронесся слух: казаки шутить не любят, урусы — сильные батыры, и кто знает, а вдруг свернут голову хивинскому хану Авазу-инаку из рода Кунгратов. А слух в степи, что птица перелетная, коей никакое препятствие нипочем — ни голая степь, ни горы Алатау. И начали съезжаться к колодцам Арас киргизы, готовые присоединиться к победоносному войску Донскому, и один Господь знает, что мне стоило отбиваться от приглашений на пир к мелким султанчиками.

Я ждал Платова, как Болгария — Царя-Освободителя, и атаман наконец приехал.

* * *Петербург. Зимний дворец. 8 апреля 1801 года.

Весна выдалась в Петербурге на удивление капризной не только на политическом Олимпе. Силы природы тоже пребывали в смятении.

Сквозь тонкую корку утреннего льда на Неве уже проглядывала темная, торопливая вода, обещая скорый ледоход, но порывистый ветер с залива приносил острые хлопья снега, заставляя кутаться в воротники и зябко ежиться. Внутри Зимнего дворца, однако, весна уже вполне вступила в свои права, если судить по обилию свежих цветов в вазах, оживлению прислуги и тому легкому, почти неуловимому духу перемен, что витал в его бесчисленных, отделанных золотом и мрамором залах и коридорах.

Первый месяц нового царствования еще не закончился, а вся огромная государственная машина, замершая было в шоке и неопределенности мартовской ночи 12-го числа, уже вновь обретала привычный, пусть и немного лихорадочный ход.