Индийский поход. Сотник

Восток — дело тонкое, Петруха…

Эмир был молод, доброжелателен и лез из кожи вон, чтобы умилостивить атамана. Для Платова поставили настоящий стул, на столике расставили европейский серебряный чайный набор.

— Я лично из Петербурга привез, подарок императора, — шепнул нам Ишмухаммад, выступавший в роли переводчика и гида. — Все для дорогих гостей!

Взгляд его тревожно бегал. Он не знал, чем закончился наша встреча. Моя сотня довольно грубо вытеснила за пределы резиденции дворцовую охрану. Пытавшемуся качать права их командиру, караул-беги, я без долгих разговоров треснул в лоб рукоятью кинжала.

Его, залитого кровью и лишившегося сознания, унесли испуганные подчиненные. Их набирали из знатных узбекских семей — избалованные сыночки, а не бойцы.

Платов не вмешивался. Даже похохатывал, глядя на наше самоуправство. И ждал реакции эмира. Но повелитель Бухары был само спокойствие. И радушие. Словно давно для себя решил сдаться на милость победителей, не волнуясь о своей судьбе. Исламский фатализм во всей красе.

Иншалла! Что предначертано Аллахом, то и сбудется.

Но, быть может, эмир все заранее просчитал: и «восстание» в Бухаре, как нам объяснили городские события, и гнев парванчи урусов, и осознание русскими завоевателями того факта, что эмират не Хива, что почти миллион ее жителей — это такой фактор, с которым нельзя не считаться. И что с ним, с Хайдаром, придется договариваться, хотим мы того или нет. А если попытаемся, как в Хиве, поставить на его место зиц-председателя, то вряд ли выберемся отсюда живыми.

В его вежливой улыбке, томных жестах, изысканных фразах с использованием стихотворных двустиший проскальзывал жирный, как узбекский плов, намек: мы нуждаемся друг в друге!

Беседа атамана с эмиром текла совсем не по тому сценарию, который, я уверен, наметил себе Платов. Очень быстро стихли гневные нотки в речи атамана, пришел черед неторопливой беседе. Мы прибыли под самый вечер, солнце давно закатилась за горизонт, в темно-синем ночном небе Бухары ярко сверкали звезды и созвездия — такие близкие, такие непохожие на те, что светят на Дону.

Яркий свет полумесяца спорил со светильниками, расставленными слугами по углам, и пытался ворваться в комнату, где тихо беседовали эмир и атаман, попивая чаек из красивых, надраенных мельчайшим песком чашек. Чашка за чашкой — счет им уже перевалил за десяток.

Я не особо прислушивался, ибо Платов приказал постоять в сторонке, у окна. Хотя, конечно, любопытство меня распирало.