Кожаные переплёты шевелились, выпуская на свободу буквы-бабочки, которые садились на плечо Фриде, напоминая о важных встречах. Некоторые полки светились мягким сиянием — там в стеклянных сферах дремали заклинания-семена, готовые прорасти в руках достойных студентов.
А в углу, за прозрачной стеной аквариума, плавали медузы-сигнальщицы, их щупальца мерцали разными цветами, предупреждая о приближении гостей или сбоях в защитных барьерах академии.
Даже ковёр под ногами жил своей жизнью. Вытканный из нитей лунного света и теней, он изображал лабиринт Кощея, но тропинки смещались каждые пять минут, будто предлагая гостям игру.
А в камине, где вместо дров лежали сгустки чистой энергии, плясало пламя цвета зимней черни — холодное на вид, но согревающее душу ароматом полыни и озоном после грозы."
"Портреты прежних ректоров в резных рамах иногда вздыхали, наблюдая, как Фрида управляет голографическим интерфейсом жестами, достойными дирижёра симфонии. Но когда она касалась старинного колокольчика на краю стола — единственной вещи, доставшейся ей от предшественника — звон, чистый, как слеза феникса, заставлял даже призрачных советников замолчать.
Здесь, в этом кабинете, прошлое и будущее заключали перемирие, а магия училась быть не тайной, но инструментом — острым, точным и бесконечно прекрасным.
Сама же хозяйка всего этого обнаружилась стоящей возле окна и смотрящей в даль. Задумчиво так, со значением. Я стоял, ожидая, когда меня или о чем-то спросят или начнут убивать. Обычно со мной так и происходит.
Но…
— Не откажешься от чашечки чая, Видар?
— А его принесет секретарша?
— Конечно.
— Тогда мне двадцать кружек и три килограмма сахара. И лимонов штук пять. Путь тащит все и сразу.
— А ты мстительный, — засмеялась она. — Софи, принеси нам чаю, — сказала она, чуть склонившись над переговорным артефактом. Потом посмотрела на меня.
— Присаживайся, Видар. Хотела с тобой поговорить позже, но пришлось затеять этот разговор раньше задуманного. Впрочем, это даже хорошо, думаю, сейчас нам легче будет найти взаимопонимание.
— Я вас внимательно слушаю, уважаемая Фрида Иннокентьевна. Отец о вас очень тепло отзывался.
— Ну да, как же, — усмехнулась она. — Раздоров-старший был вечной занозой в заднице. И в карцере часто сидел после своих выкрутасов. Ты пошел в него?
— Поверьте, я намного хуже, чем он. Отец на моем фоне — образец адекватности.
— Этого я и боялась, — вздохнула она.
В этот момент Софи притащила чай с рогаликами.
