Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Меня постоянно убить пытаются, так что просто не обращаю на это внимания. Ладно, девицы-красавицы. Пошел я на урок — посмотрю, чему наших учат. Скоро увидимся.

Обнимашки, чмоки в щеку Изабеллу, в краешек губ Вивиан, и я потопал в том направлении, которое показывал навигатор на браслете. О том, что меня опять хотели грохнуть, я даже не думал — пофиг. Слабая очень была попытка, даже не пришлось напрячься. Хотя, если честно, меня самого моя возросшая сила немного пугает. Такой резкий переход ни к чему хорошему не приведет.

Впрочем, после Купели Мораны мое телои источник полностью изменились, так что никакого дискомфорта от пропускания большего количества эфира через него я не чувствовал. Все было как прежде, только с поправкой на возросшую силу.

Настроение, несмотря на все гадости этого дня, было приподнятым. И оставалось таковым ровно до того момента, как я шагнул на полигон № 3.

Боевое слаживание. Это звучало как шутка после утра, проведенного в настоящей мясорубке. Воздух здесь вибрировал от сконцентрированной магии, его наполнял треск щитов, свист боевых чар, крики команд.

Песчаная арена, огороженная руническими барьерами, кипела.

Боевые тройки. Светлые, темные — все перемешано. Студенты отрабатывали комбинации: двое в нападении, один в защите, потом смена. Огонь и лед, тени и вспышки святого света сливались в хаотичном, но учебном танце с темными плетениями. Дисциплина. Координация. Доверие к тому, кого вчера мог считать врагом. Мило. Наивно. Местами глупо.

Мое появление нарушило отлаженный ритм.

Шум стих, как подрезанный. Десятки пар глаз — настороженных, испуганных, ненавидящих — уставились на меня. Песок хрустнул под сапогами громче любого заклинания.

— А, птичка выспалась? Или наконец отрыгнула тех, кого сожрала утром?

Голос громыхнул, как залп осадного орудия. Боярин Громов. Мастер боевых чар. Гора мышц под практичной кожаной броней, надетой поверх академической мантии. Лицо словно высеченное топором из гранита, с парой мелких шрамов, которые он явно считал украшением.

Он стоял на возвышении, наблюдая за группами, и его взгляд… Черные, как у грозового неба, глаза пылали не просто ненавистью. Злобой. Чистой, неразбавленной. После кабинета Упыревой, после Мозгоправского, после техномагического инцидента я был для него олицетворением всего, что он презирал — хаоса, неуправляемой силы, отсутствия дисциплины. И угрозой его авторитету.

— Ты опоздал, Раздоров, — он спустился с возвышения, его шаги оставляли глубокие отпечатки на песке.