Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Кровь испарилась черным дымком. Рука от локтя до кончиков пальцев перестала существовать за мгновение. Была — и вот ее нет.

Громов завыл. Не от боли — от ужаса. Он смотрел на культю, из которой сыпался пепел. Его священный свет вокруг меня дрогнул, померк.

— Теперь спина, — прошептал я.

Пустошь среагировала. Вакуум. Абсолютный. Мгновенный — исчезновение воздуха за его спиной. Физика рванула его вперед, как тряпичную куклу. Он полетел ко мне, беспомощный, с лицом, искаженным немым криком.

Я не стал уворачиваться.

Воздух вырвался со свистом. Он рухнул на песок, скрючившись, задыхаясь. Его аура «непобедимого боярина» развеялась, как дым.

Я наступил. Сапогом. На шею. Не давя. Просто прижал. К песку, впитывающему его позор.

— Смотрите, — мой голос накрыл полигон, так что услышали все. — Ваш учитель боевых искусств. Мастер дисциплины. Человек чести. Он научит вас только двум вещам: подлости… и как лежать в грязи, когда подлость не сработает.

Я наклонился. Низко. Чтобы он услышал шепот, предназначенный только ему:

— Ты — ничто, Громов. Твоя сила — пугало для толпы. Твоя честь — трусость. Твое место — здесь. В пыли. У моих ног. Раб должен знать свое место. Запомни ее вкус. Это — вкус твоего падения.

Я убрал ногу. Не плюнул. Не добил. Просто повернулся и пошел к выходу. Пустошь внутри бушевала, жаждая стереть его в прах, но я сжал ее волю. Унижение было страшнее смерти. Он это знал. Все видели.

Студенческие глаза — десятки пар — провожали меня. Уже не со страхом. С откровением. Они видели крушение идола. Видели, что громкое звание и грубая сила — ничто перед холодной яростью и абсолютным контролем. И видели цену подлости.

Громов застонал в песке. Хриплый, бессильный звук. Звук сломанной гордыни.

Я не оглянулся. Полигон больше не был местом, где можно чему-то научиться. Урок был усвоен. И преподал его не боярин.

За спиной оставался не враг. Осталось жалкое напоминание: даже гром гремит только до тех пор, пока не встретит Тишину.

И Громов это понял. Слишком поздно. Но теперь мне все равно на этого смертника. Ему и жить-то осталось ровно до того момента, как до него доберется Упырева. То есть, где-то минут десять.

А я что? Я ничего. Ко мне уже наши бегут с довольными лицами. Так что, чую, мы сегодня будем отмечать все сразу и все вместе. Потому как заслужили.