Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Рассвет пришел нежданно — серой полосой за окном, а затем розовым лезвием, разрезавшим тьму. Первый луч упал на ее бедро, где синел мой вчерашний укус, на мою руку, обхватившую ее грудь.

— Утро, — она прошептала, и в ее голосе не было сожаления, только усталость и странное спокойствие.

— Как быстро оно наступило… — я провел пальцем по ее мокрому от пота виску.

Она повернулась, прижалась лбом к моей груди.

— Согласна, — ее голос был сонным. — Теперь можно и поспать….

Мы не заснули. Мы отключились — два изможденных тела, сплетенные в клубке простыней, пахнущих вином, кожей и грехом.

Последнее, что я запомнил перед тем, как тьма накрыла меня без снов — ее теплую ножку, прижавшуюся к моей голени, и тишину за окном. Безмолвную, как могила.

Но внутри нас все еще пылало пламя. Даже во тьме.

Теплый сентябрьский ветер гулял по зубцам высоких стен поместья Раздоровых, выл в бойницах, словно предвещая беду. Но в кабинете Григория Васильевича Раздорова царила мертвенная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в огромном камине.

Пламя отражалось в наполненных сталью глазах хозяина кабинета, сидевшего за массивным столом из черного дуба.

На столе перед ним лежал лишь один предмет — обгоревший обломок клыка, размером с кинжал. Вызов. Объявление войны. Так бешенные псины во все времена предупреждали о начале своей охоты. Вот только на этот раз они выбрали дичь не по зубам.

Дверь отворилась без стука. Вошел командир родовой гвардии, Борис по прозвищу Гроза, его лицо, изборожденное шрамами, было мрачнее тучи.

— Григорий Васильевич. Пришли данные разведки. Стая Оборотневых вышла из своих берлог. Идут колонной по Старому Тракту. Три сотни голов, не меньше. Впереди — сам Виктор Андреевич, его братья и… — Гроза сделал паузу, — «Псы Нави». Шкуры черны, как смоль, глаза — угольные ямы. Чувствуем их вонь за пять километров. Скорость, ярость… Машины убийства, князь. Чистой воды. Боевая техника согласно договору не используются. Только магия и холодное оружие.

Григорий Васильевич не дрогнул.

Его пальцы медленно провели по холодной поверхности обломка клыка.

— Машины, говоришь? — голос его был тих, спокоен, как гладь лесного озера перед грозой. — Шумные. Предсказуемые. Грубые. Оборотневы всегда полагались на клыки, когти и дикую ярость. Забыли, что настоящая сила тиха. И безжалостна.

Он поднял взгляд от клыка. В его глазах не было ни страха, ни гнева. Только холодная, отточенная решимость.

— Готовь гвардию, Борис. Встречаем их у Черного Брода.