Ингвар и Ольха

Он посмотрел на Ольху, снова на Зверяту, спросил дрогнувшим голосом:

– Это Ингвар так велел?

– Он, – ответила Зверята, не моргнув глазом.

– Тогда я сейчас, – заторопился Боян, – сейчас!

Он с грохотом пронесся по коридору. Терем наполнялся шумом, криками. Боян распахнул дверь в одну незаметную комнатенку, исчез. Зверята ругнулась, но было по дороге, они с Ольхой заспешили к выходу. Ольха на ходу заглянула в комнату, куда забежал Боян, задержалась. В дальнем углу на ложе виднелась скрюченная фигура под одеялом.

Седые пряди беспорядочно лежали на подушке, почти сливаясь с ее белизной. Дряхлый старик спал, лицо было темное и сморщенное, как яблоко, пролежавшее ночь на горячих углях.

Боян стоял на коленях возле ложа, осторожно трогал старика:

– Отец… Отец, проснись!

Старческие дряблые веки с трудом приподнялись. Молот прошептал слабо:

– Сынок… Что случилось?

– Отец, – торопливо заговорил Боян, – надо уходить. Поляне восстали. Наши дружины все в дальних весях. Нас в Киеве не больше двух десятков.

Молот с трудом приподнялся. Высохшая рука беспомощно пошарила у изголовья ложа.

– Где мой меч? Мужчинам позор умереть в постели.

– Отец, – сказал Боян с болью и нежностью, – твоя рука не удержит нынешний меч.

Он бережно приподнял отца, тот исхудал, могучие некогда мышцы растаяли, как воск на горячем солнце, а кожа пожелтела, пошла темными старческими пятнами.

– Сынок, – сказал Молот с достоинством, – мы должны драться!

В выцветших глазах зажегся гордый огонек. Он попытался выпрямить спину.

Охнул, его перекосило.

– Да-да, – согласился Боян, – но в удобное для нас время и в удобном для нас месте.

Он ухватил отца на руки, бегом вынес в коридор, бросив на Ольху виноватый взгляд, торопливо сбежал по лестнице. Уже на крыльце Молот, опомнившись, спросил слабо:

– Сынок… неужто бежим?

– Отступаем, – бросил Боян.

Он оглянулся, отыскивая своего коня. Возле коновязи Ингвар седлал коня. Белая кобылица из Багдада стояла уже под седлом. Уздечка была в золотых бляшках, а под украшенным золотом седлом блестела расшитой серебряными и золотыми нитями дорогая попона.

Павка бегом вывел коней, увидел Бояна с отцом на руках, заорал возмущенно:

– Ты и этого старого хрычару берешь?

– Это мой отец, – огрызнулся Боян.

Павка хрюкнул недовольно, мотнулся в конюшню, оттуда уже потянулись струйки дыма, вывел еще двух коней. Боян в нерешительности посмотрел на них, на отца, наконец усадил его в седло коня, которого Павка оседлал для себя, сам сел позади.