– Ты ведь не в полиции Миннеаполиса эти сведения раздобыл?
– Нет, но не потому, что ты велел к ним не обращаться. Шериф Джон решит, с кем связываться и когда. Такой здесь порядок. А для начала и в «Гугле» есть предостаточно. – Уиклоу посмотрел на Люка с некоторой долей подозрения. – Он числится в национальной базе пропавших детей, и о нем полно сообщений в миннеаполисской «Стар трибьюн» и сент-полской «Пайонир пресс». Если верить газетам, он, типа, как вундеркинд.
– Верю, – кивнул Билл. – Он знает много умных слов.
Я здесь, подумал Люк. Вы говорите так, будто меня здесь нет.
– Полиция не называет его подозреваемым, – продолжал Тэг, – по крайней мере в газетных сообщениях, но они, безусловно, хотели бы его допросить.
– Еще бы, – сказал Люк. – И, думаю, первым вопросом будет: «Где ты раздобыл пушку?»"
"– Это ты их убил, малыш? – Билл задал вопрос спокойно, словно от нечего делать. – Скажи правду, сынок. Это пойдет тебе на пользу.
– Нет. Я люблю своих родителей. Убийцы – воры, и я знаю, зачем они приходили.
Меня украли не потому, что у меня тысяча пятьсот восемьдесят баллов по SAT, и не потому, что я решаю в уме комплексные уравнения или знаю, что Харт Крейн[50] покончил с собой, спрыгнув с корабля в Мексиканский залив. Моих маму и папу убили, а меня похитили, потому что я иногда могу взглядом погасить свечу или сбросить на пол поднос для пиццы в «Рокет-пицце». Пустой поднос. Полный бы и с места не сдвинулся. – Люк посмотрел на Тима с Венди и хохотнул. – Из меня бы даже самый паршивый ярмарочный фокусник не получился.
– Не вижу тут ничего смешного, – нахмурился Тим.
– Я тоже, – ответил Люк, – и все равно иногда смеюсь. Мы с моими друзьями Калишей и Ником много смеялись, несмотря ни на что. Долгое выдалось лето. – На сей раз он не рассмеялся. – Вы даже не представляете, какое долгое.
– Думаю, тебе не мешало бы отдохнуть, – сказал Тим. – Тэг, у тебя в камерах кто-нибудь есть?
– Никого.
– Отлично. Тогда…
Люк встревоженно попятился:
– Нет. Ни за что.
Тим вскинул руки:
– Никто не собирается тебя запирать.
Оставим дверь широко открытой.
– Нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не отправляйте меня в камеру.
Тревога переросла в панику, и впервые Тим хотя бы отчасти поверил в рассказ мальчика. Про экстрасенсорику, конечно, все чушь, но такое выражение лица Тим видел в бытность полицейским. Так затравленно вели себя дети, испытавшие жестокое обращение.
– Ладно, а как насчет дивана в приемной? – предложила Венди. – Жесткий, но терпимо.
