Инсургент

Я прыгаю, хватаюсь за выступ и подтягиваюсь, руки трясутся. Забрасываю ногу и тащу себя вверх, забираясь на выступ. Оказавшись наверху, целую минуту просто сижу, вдыхая и выдыхая воздух.

Я стою на выступе под аркой, которая раньше была окном, и смотрю на город. Мертвая река петляет вокруг здания и исчезает. Мост, выкрашенный красной краской, возвышается над грязью. На другой его стороне располагаются здания, многие из них пусты. Трудно поверить, что когда-то в городе проживало достаточно людей, чтобы их заполнять.

"

"На секунду позволяю себе вернуться в воспоминание о допросе. Отсутствующее выражение на лице Тобиаса, его злость, подавляемая лишь из-за моего присутствия. Пустой взгляд Кристины. Шепот ""Спасибо за вашу честность"". Мое признание никак не отразилось на них.

Я хватаю стул и швыряю его над выступом. Из моего рта вырывается слабый вскрик. Он вырастает в крик, который превращается в вопль, и затем я стою на выступе, крича, пока стул летит к земле, крича, пока мое горло не начинает гореть.

Стул падает на землю, рассыпаясь, как хрупкие кости скелета. Сажусь на выступ, прислоняюсь к оконной раме и закрываю глаза.

Я думаю об Але.

Мне интересно, как долго Ал стоял на краю до того, как бросится в Яму Бесстрашных.

Он, должно быть, стоял там в течение долгого времени, составляя список всех ужасных вещей, которые он сделал: одной из них была угроза моей жизни. И другой список — всех хороших, героических, храбрых вещей, которые он не сделал, после чего он решает, что устал. Устал не только от жизни, но и от существования.

Устал быть Алом.

Я открываю глаза и смотрю на едва различимые останки стула на тротуаре. Впервые чувствую, что понимаю Ала. Я устала быть Трис. Я совершила множество ужасных вещей. Я ничего не могу изменить, они стали моей частью. По большому счету, они, похоже, единственное, чем я являюсь.

Наклоняюсь вперед, высовываюсь наружу, держась за окно. Еще несколько дюймов и мой вес потянет меня к земле, я не смогу этому препятствовать.

Но не могу сделать этого.

Мои родители погибли из любви ко мне. Моя смерть без уважительной причины была бы худшим способом отблагодарить их за эту жертву, независимо от того, что я сделала.

— Пусть вина научит тебя, как вести себя в следующий раз, — сказал бы мой отец.

— Я люблю тебя. Несмотря ни на что, — сказала бы моя мать.

Часть меня хотела бы выжечь их из моей памяти, чтобы мне никогда не пришлось их оплакивать. Но другая моя часть боится той, кем бы я стала без них.