Как это, какое право? Он что, не знает, что такое ревность?
Один из наших учителей в школе как-то проводил беседу с девочками из нашего класса: рассказывал нам про свою брачную жизнь.
— Любовь — это прежде всего твое решение, — заявил он перед аудиторией девиц, в крови которых так и бушевали гормоны. Мы только хихикали в ответ. Любовь это — никакое не решение, при чем здесь решение или не решение, когда все фильмы, которые мы смотрели, все песни, которые мы слушали, говорили нам про другое. Любовь — это сила, любовь — это достоинство и добродетель.
Мы все были тогда в том очаровательном возрасте, когда любая из нас могла в своей спальне отсосать у лучшего друга собственного брата и тем не менее продолжать верить в его чистую и истинную любовь.
А потом я втюрилась, причем в парня, который постоянно делал мне больно. И тогда я постепенно стала понимать, что учитель-то был прав. Ведь для того, чтобы кто-то мог войти в твою жизнь, ты должна сама впустить его, открыть ему дверь. Конечно, это не дает никакой гарантии, что, впустив, ты будешь всегда контролировать ситуацию, но зато в этом есть какая-то ясность, в этом есть логика.
Контролировать ситуацию, вот что для меня было важно. Но я тогда впервые узнала, что такое ревность, она застала меня врасплох, как когда-то первая любовь, и ревность точно так же, как и первая любовь, буквально разрывала меня на части. Мы с А-2 стали ссориться, мы ссорились, а потом трахались, трахались, а потом снова ссорились... но со временем стали ссориться все больше, а трахаться все меньше.
И сам характер нашего секса тоже изменился. Когда-то он, бывало, наденет мои трусики, наклонится и, смеясь, подставит мне свой зад. А я, тоже со смехом, хлещу его хлыстом для верховой езды. Через несколько минут он бежит в ванную комнату, возбужденно спускает трусы и смотрит на свой зад в зеркало. И если ткань трусов не успела отпечататься на голой заднице, мы возвращаемся и продолжаем в том же духе. В общем, весело было.
А потом я просто стала хлестать до тех пор, пока кожа его не покрывалась рубцами и не начинала кровоточить.
Или пока он сам не просил прекратить. Угрюмо стаю как-то.
В те времена, когда мы спали вместе, А-2, засыпая, обнимал меня, и объятия его длинных рук были крепки, как тиски. Я обычно сплю неспокойно, дрыгаю ногами, сбиваю простыню — а он сдерживал меня, успокаивал. Если я начинала, как сверчок, тереть нога о ногу, он сразу понимал, что мне холодно, и грел мои озябшие ноги своими.
