— Я еще не успокоился, и бушующая во мне ненависть требовала выхода. — Помнишь, как с теми, на хуторе? Так что бери помощников и готовь все необходимое. Да не тяни, времени в обрез.
Из-за одной из хат выбежали трое бойцов, и один из них тут же согнулся, выплескивая на землю содержимое желудка.
— Товарищ командир! Там… — Боец не знал, что сказать, только дрожащим пальцем тыкал себе за спину.
— Что там? — раздраженно спросил Уваров.
— А ты сходи и посмотри, если не боишься… — Я примерно уже догадался, что там такое.
Чуть шатающейся походкой я подошел к «кюбелю» и открыл портфель Френца, с которым почти не расставался. Там помимо отснятых кинопленок с ликвидацией Гиммлера, был еще небольшой фотоаппарат и несколько неиспользованных фотопленок. Я решил заснять зверства фашистов на оккупированной земле. Подойдя к трупу девочки, я попытался сделать снимок и не смог. Руки тряслись как в лихорадке.
— Товарищ командир, разрешите мне. — Один из бойцов, видя мое состояние, подошел ко мне. — Я до войны фотографией увлекался и снимать умею.
Отдав фотоаппарат, я лишь кивнул в знак благодарности. Гризли тем временем уже заготовил одиннадцать заостренных кольев.
— Давай туда, где жители лежат, — я мотнул головой за хаты, — пусть эти твари перед смертью видят, за что их казнили.
— Товарищ командир, товарищ командир! — Ко мне метнулся Уваров, догадавшийся, для чего предназначены колья. — Так же нельзя! Они же пленные! Их судить надо! Это не гуманно!
— Гуманности захотел?! — взревел я, схватив старлея за грудки.
Глаза опять заволокло кровавой пеленой ярости. — Ты вон туда посмотри, гуманист хренов! — Я буквально швырнул Уварова в сторону лежащего тела девочки. — Ты вот им расскажи о своей гуманности! Вот этой крохе, которую толпа этих нелюдей насиловала, а потом зверски убила! А теперь представь, что это твоя дочь или сестра! Что, все еще на гуманизм тянет?! И вы все туда смотрите!!! — проорал я, обращаясь к остальным бойцам отряда. — Смотрите и запоминайте! Вот они какие, просвещенные немцы и их прихлебатели! Вот что они несут нашему народу, вашим дочерям, сестрам, матерям и женам! — Комок подкатил к горлу, и я закашлялся.
— На вот, глотни, — хмурый Домнин протянул мне какую-то бутылку.
Я сделал пару больших глотков. Умом понимал, что это спиртное, и спиртное достаточно крепкое, но ни крепости, ни вкуса не почувствовал. Пролетело все как вода. Зато немного отпустило.
— У нас все готово, можем начинать.
Я потянул бутылку белому как мел Уварову.
