Иранская мина

– А ведь вы не так пьяны, как пытаетесь мне это показать, – выпустив струйку сигаретного дыма, заметила Элизабет. – И ведете вы себя, как кот возле птицы, попавшей в силки. Она трепещет, бьется, а улететь не может. Поэтому можно не спешить, растянуть предвкушение сладкой трапезы. Но что-то мне подсказывает, что вас волнуют не только мои ноги.

Сосновский расплылся в нагловатой ухмылке:

– Мадам, меня волнуют не только ваши ножки, чулочки и другие элементы вашего роскошного белья. Я готов рассыпать у ваших ног ковер из роз…

Женщина вскинула брови:

– Чтобы я исколола свои ноги об их шипы?

– Я готов ощипать каждый бутон, чтобы ваши ножки ступали только по розовым лепесткам.

Я готов ощипать каждый ваш бутон, припадая губами и лаская дыханием лепестки вашего тела…

Сосновский поставил бокал на столик, поднялся и не спеша подошел к женщине. Он уселся на подлокотник ее кресла, провел рукой по женской щеке и приподнял лицо Элизабет. Он медленно наклонялся к ее лицу, мысленно убеждая себя, что целовать курящую женщину все равно приятно, ведь она женщина.

Хуже, если от нее пахнет потом, но Элизабет, кажется, следит за своим телом. Он мягко коснулся губами уголка ее губ, его чувственные пальцы скользнули по ее щечке и коснулись розового нежного ушка. Он трогал, изучал губами ее лицо, губы и пальцами медленно спускался с ее лица на нежную длинную шею, чтобы оттуда уже переместиться в вырез платья. Главное – следить за ее дыханием, эмоциями и сердцебиением. Женщина должна быть готова к ласкам. Нельзя навязывать их, она должна получить желаемое и непредложенное.

– Мишель, – сладким голосом прошептала женщина, – с каких пор ты стал сотрудником посольства?

Сосновский сразу понял по интонации все – и сарказм, и глумливость прикосновений. И даже глубокий смысл заданного вопроса. Продолжая продвигаться рукой к вырезу женского платья, он, сам не меняя интонаций в голосе, спросил:

– Вы согласны платить нежностью только за информацию из первых рук? А вдруг она у меня есть, мадам?

– Так поразите меня этими сведениями, вдохновите!

Элизабет мягко оттолкнула Сосновского от себя и поправила платье на груди.

Михаил чуть отклонился с улыбкой и заговорил, продолжая касаться пальцами щеки и шейки Элизабет. Его голос обволакивал, проникал глубоко, овладевал не только смыслом произносимых слов, но и интонацией, заставляя женщину содрогаться от близости мужского тела и дыхания.