Исчезнувший

И мне плевать, что этот идиот оказался настолько глуп, что добровольно полез в пасть бойцовских псов. Он совершил идиотский поступок и поплатился за это жизнью. Вывод: мой друг кретин. Но это мой друг, и это мой кретин. Так что прекрати утешать меня, прекрати оберегать меня, будто я хрустальный сосуд. Лучше сделай так, чтобы Рубан получил по полной. Чтобы до конца дней своих гнил в тюрьме. Чтобы каждая царапина, каждый укус, которые получил Колька в том бою, отозвались ему десятикратной болью.

– Стас, не нужно себя казнить, ты ни в чем не виноват.

Лев украдкой взглянул на друга. Выглядел тот неважно. После того как один из охраны рассказал про кладбище, на котором закапывали тела бойцов, не переживших бой, Крячко замкнулся. Он не кричал, не матерился. Он вообще почти не разговаривал. Только так, как сейчас. Про оградку, про могилку, про фотокарточку в траурной рамке.

Тело друга он откапывал собственноручно. Когда его извлекли, мало кто из присутствующих сумел сохранить самообладание. И неудивительно. На теле Ольшевского насчитали шестьсот восемьдесят три укуса, не считая рваных ран, царапин и кровоподтеков.

Бился Ольшевский отчаянно, видно, до последнего не верил, что люди, наблюдающие за боем, позволят ему умереть. Просто, чтобы увидеть, каково это, быть растерзанным псами-убийцами. Не мог поверить в то, что в двадцать первом веке существует такая жестокость, такая бесчеловечность. Но люди позволили этому случиться. И теперь Ольшевский мертв, а Стас находится на грани помешательства. Как помочь Крячко пережить случившееся, Гуров не знал. Надеялся он лишь на время, да на бешеный рабочий ритм. Только это поможет Стасу примириться с потерей друга. Такой глупой и нелепой и потому ужасной в своей нелепости.

Из-под горы донесся автомобильный сигнал. Капитан Звонников давил на клаксон, привлекая внимание полковников. Гуров тронул Стаса за плечо. Тот стряхнул руку, в последний раз прикоснулся к кресту и зашагал вниз. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, а в глазах бушевало пламя.

Крячко твердо знал, что пламя это не потушить до тех пор, пока не пройдет суд над Артемом Рубаном и его подельниками. «Скоро, – мысленно проговорил он. – Скоро все закончится. Для Рубана и для меня. И тогда я приду сюда и скажу: покойся с миром, Николай Ольшевский. Будь счастлив там, где бы ты ни находился. И прости!»

Портрет мафии крупным планом

– Григорий Алексеевич! Дорогой! Это, конечно, гениально, эта ваша новая картина… Так же гениально, как все, что вы пишете.