Анджей и Хуберт также были в числе заложников и подлежали расстрелу, но каким-то чудом – по недосмотру полицейского надсмотрщика – им удалось бежать, сначала из костела, где они была заперты, а затем и из города. Долгое время они скрывались в лесах, иногда выходили на какие-то хутора, где подрабатывали себе на еду, а теперь вот решили пробираться на Восток, навстречу советским войскам.
– Те, кто начал восстание в Варшаве, вероятно, полагались на помощь русских, – сказал Хуберт. – Они надеялись, что советские войска вот-вот подойдут к городу и возьмут его.
Но к сожалению, все вышло по-другому. Русские где-то задержались, и в результате восстание оказалось подавленным. Много, очень много погибло там людей.
Мы посоветовали Анджею и Хуберту не искушать дальше судьбу, а остаться с нами, в этом подаренном случаем пристанище. Я рассказала им о нашем с мамой побеге от Шмидта и о его невеселом финале, сказала, что мы все решили теперь ни за что не трогаться с места, а ждать своих здесь. Наш тайник вроде бы надежен, еды – пусть это даже только осточертевшая каша-размазня – пока хватает, стоит ли желать чего-либо лучшего?
Анджей и Хуберт с радостью согласились – честно признаться, они и сами уже думали об этом, и если панове не имеют ничего против их присутствия – о-о, они останутся здесь с великим удовольствием… Теперь уже недолго ждать.
Фронт стремительно приближается. До сих пор им везло, но если Матка Бозка не захочет дальше покровительствовать им и сюда нагрянет полиция – тогда… Тогда пусть лучше стреляют в них на месте.
Они никуда больше не пойдут. С них хватит…
Я ничего не сказала в ответ на это, а в душе подумала: если случится страшное и наш тайник будет все же раскрыт, я тоже никуда больше не пойду. С меня тоже уже хватит."
"…Что-то мои подружки Руфина и Надежда засиделись в гостях у польских затворников. Пять минут назад, пользуясь временной тишиной (будет нынче налет или нет?), я спустилась с душного балкона, вышла, лавируя между сидящими и лежащими людьми, на улицу. Ночь, темная, настороженно-тихая, безлунная, опустилась над Битовом.
С юга дул слабый, влажный ветер, и так вдруг явственно повеяло весной, повеяло просыпающейся, талой землей, едва уловимым ароматом первых подснежников, – и так страстно, так невыносимо страстно захотелось дождаться уже близкой свободы, великого счастья и радости увидеть своих… Боже мой, как захотелось мне этого! И вдруг я услышала, вернее, не услышала, а явственно почувствовала дальний-дальний военный гром.
