Однако бывают, конечно, и отрадные минуты, под влиянием которых вновь вспыхивает в сердце сладкая надежда, что со временем будут прощены все наши невольные, скорей всего несуществующие грехи, и снова свято верится – опять верится! – что мы будем жить и чувствовать себя в России наравне со всеми."
"…Этот офицер появился у нас поздно вечером, когда мы, порядком ошалевшие от множества свалившихся на нас полярно-противоположных дневных переживаний, уже намеревались укладываться на ночь. На вид ему было лет 30–35.
Он был высок, худощав, без головного убора, в накинутом на плечи светлом овчинном полушубке. Одна, согнутая в локте рука покоилась на черной перевязи. Поздоровавшись, офицер сел на предложенный мамой ящик. Полушубок съехал с одного плеча, и я увидела на его погоне две продольные полоски с двумя золотыми звездочками, а на груди – два ряда блестящих орденов или медалей. Расспросив нас – откуда мы из России, как долго были в Германии и у кого работали, офицер бегло осмотрел помещение, спросил с некоторым недоумением:
– Почему вы все еще здесь, в подвале? Разве не найдется в городе для вас более приличного места? Неразрушенных домов тут много, могли бы уже подобрать для себя что-то подходящее… Впрочем, – добавил он, – впрочем, вероятно, через день-два все репатрианты будут собраны в одно место, откуда после соответствующей проверки вас отправят по домам, в Россию.
В Россию… Наконец-то мы услышали это слово, и не от кого-нибудь, а от представителя высшего армейского командования.
В Россию… Уж скорей бы!
Поздний гость, разгадав общее настроение, скупо улыбнулся.
– Что, соскучились по дому? Скоро, скоро поедете. – Свободной от перевязи рукой он пошарил в кармане тужурки, вытащил оттуда обернутый вощаной бумагой бинт, какую-то небольшую склянку.
– Девчата, может быть, кто-нибудь из вас перевяжет мне руку? Там ничего страшного. Рана уже почти поджила.
Взгляд офицера был направлен на меня, и я поднялась с циновки.
Я прямо готова была лопнуть от тщеславия и гордости. Ведь ко мне, недавней «остарбайтерин», человеку, даже в собственных глазах явно недостойному подобной чести, не погнушался обратиться за помощью один из тех, кого я в последние годы боготворила, за кого молилась, на кого надеялась и кого немножко побаивалась. Это обращение льстило, оно, как елеем, врачевало нанесенную еще днем бойкими фронтовичками обиду.
