Гестаповец заметил его улыбку и потянулся к лежащему на столе парабеллуму, но Фишбах жестом остановил его, и Сажина увели.
— Вы хотите остаться чистеньким? — гестаповец поднялся и застегнул ремень. — Если вас поймают русские, то они не станут разбирать, кто стрелял, а кто лишь командовал. — Он нажал кнопку звонка, и в кабинет вошел адъютант. — Поднять весь личный состав, начинаем ликвидацию.
* * *Особняк был сложен из огромных гранитных кубиков, которые, казалось, притащил в парк Гаргантюа. И хотя гранит был серый и массивный, особняк производил впечатление светлое и веселое.
Большие окна, красная черепичная крыша с подрагивающим от легкого ветра резным флюгером, широкая парадная дверь и ступени к ней — пологие и тоже широкие.
Небольшой парк, ухоженный, но не строгий; газоны аккуратно подстрижены, но сразу видно, что по ним можно ходить, а розы на низких разлапистых кустах разрешается рвать. Решетка, огораживающая парк, витая, тонкая и несерьезная, через нее может перелезть и пятилетний мальчуган.
К полуоткрытым воротам подкатил черный «мерседес», нетерпеливо гуднул, затем сидевший за рулем Пауль Фишбах легко выпрыгнул из машины и сам распахнул ворота. Перед домом, нимало не заботясь о состоянии усыпанной битым кирпичом дорожки, хозяин лихо развернулся, нажал на клаксон, хлопнул дверцей и широко зашагал к крыльцу.
— Привет, отец! — крикнул мальчик лет двенадцати и, минуя ступени, прыгнул с крыльца на газон.
— Здравствуй, Пауль, — Фишбах подхватил сына, пронес его несколько шагов и поставил на землю.
— Где Рихард?
Маленький Пауль пожал плечами.
— Если я скажу, что братец играет в футбол, ты все равно не поверишь.
Фишбах рассмеялся.
— Не осуждай старших, мой друг, — он дернул сына за вихор и взбежал по ступенькам.
— Отец! — Мальчик догнал его и взял за руку. — У тебя гости, отец.
— Это прекрасно, есть с кем выпить…
— Отец… тебе пора взрослеть, — явно кому-то подражая, сказал мальчик серьезно и осуждающе.
— Ты понимаешь, мой друг, — ответил ему в тон Фишбах, присел на корточки и оказался чуть ниже сына, — в моем возрасте повзрослеть нельзя, можно только постареть, — Фишбах поцеловал сына. — Скажи маме, что я приехал и хочу есть.
— Ее, естественно, нет. Мама уехала утром…
— Дай команду по дому, — перебил Фишбах, хлопая дверьми, прошел через несколько комнат и, оказавшись в библиотеке, громко сказал: — Добрый день, господа.
