Ее страдания не должны меня радовать… Но как же нелегко проявлять эмпатию к той, кто, сама того не желая, стала причиной моей самой большой жизненной драмы! Как дьявольски нелегко… Наверное, все же я еще ментально не доросла до такой душевной щедрости. С другой стороны, а кто сказал, что должна всем подряд сочувствовать? В конце концов, меня никто не жалел. У меня никто не спрашивал, как я вообще выжила. Как выносила ребенка, живая лишь наполовину. Как смогла что-то делать. И как-то жить. Будучи по факту инвалидом-ампутантом.
Обнимаю Марьям, прижимаю к сердцу.
— Давай включим фонарики на елке? Хочешь?
Кивает, горько шмыгнув носом. Так, глядя на огоньки и кружащийся за окном шале снег, Марьям все-таки засыпает. А я, несмотря на чудовищное нервное истощение, уснуть не могу. И в мыслях снова и снова прокручиваю нашу встречу с Маратом, не пытаясь заглянуть дальше и не гадая, к чему она приведет. Наше с ним расставание превратило меня в фаталистку. Я поняла, приняла и смирилась с тем, что не в моей власти осуществить выбор за другого человека.
Ну, невозможно это, как ни кричи в глупой попытке достучаться. Лишь потеряешь лицо, и ничего больше… В общем, это я к чему? В моменты утраты всегда надо помнить, что твоего у тебя никто не отнимет. А если что-то само по себе отваливается, как хвост у ящерицы, значит, не твое это было, и точка.
Зарываюсь лицом в подушку. Я умная взрослая женщина. Я не стану мечтать о том, что никогда не сбудется. Максимум на что я могу рассчитывать — так это на то, что у моей дочери будет отец.
Все… Я — мама. Он — папа. Не партнеры, и не любовники.
Тогда к чему его слова о том, как ему жаль нашего прошлого? И что означает это его «Больше я таких ошибок не повторю»?! Ну не собирается же он… К черту! Плевать, что он собирается. Главное, что я больше не собираюсь на это вестись.
Где-то посреди ночи я засыпаю, приготовившись отражать, если придется, любые поползновения в свой адрес. Что для меня становится полнейшей неожиданностью, так это то, что никаких поползновений и нет… Марат испаряется из нашей с Марьям жизни так же внезапно, как и появился в ней.
Растерянно гляжу на застывшую в дверях моего шале Зару Джамильевну.
— Уехал, значит? — повторяю, как дурочка, не в силах поверить, что Марат мог так поступить.
— Да. У него возникли очень срочные дела.
— Ясно, — усмехаюсь.
— Да вы не обижайтесь, Афина. Он вернется при первой же возможности. А пока мы с Маратом Арзасовичем о вас позаботимся.
— Это совершенно лишне.
— Может, и так.
