Не хочу и не буду опускаться до таких дешевых манипуляций и шантажа. Впиваюсь в губы Марата своими. Обхватываю ладонями его голову. Отстегиваюсь к чертям и забираюсь ему на колени. Я больна… Да. Мое лекарство — он.
— Ч-черт, кто-то, похоже, решил примерить на себя роль плохой девочки? — задыхаясь, шепчет Марат, опустив стекло, отделяющее нас от водителя.
— Все для тебя, — ерзаю по его моментально вставшему члену."
"— Оу… — шипит Марат, откинув голову на подголовник. На его мощной шее вздуваются сухожилия. Я размашисто веду языком по ним и игриво прикусываю.
Втягиваю кожу ртом, оставляя на нем засосы. Мечу, мечу, мечу… Потому что он — мой. Просовываю руки между нашими телами, дергаю ремень.
— Аллах…
Марат в неменьшей горячке, чем я. Отодвигаю трусики в сторону, прохожусь по его разбухшей, налитой головке своей сердцевиной. Приподнимаюсь, насаживаясь.
— Стоп! — на моей заднице с силой сжимаются его руки.
— Что такое?
Задыхаемся оба. Пот течет по вискам, несмотря на работающий кондиционер.
— Погоди, надо презерватив.
— Я соскочу.
— Не будем рисковать. Защита еще никому не помешала.
Марат подталкивает меня вверх, чтобы я привстала, и он мог просунуть руку в карман, доставая резинки. Обхватив его шею руками, подчиняюсь. Лицом утыкаюсь в темноволосую макушку. Меня все еще колотит. Но уже не от желания. О, нет… Это скорей истерика. Мне хочется заорать — не повредит?! Кому?! От чего ты меня защищаешь? Или… не меня? Ты был с ней? С ней без резинки? Я ничего, ничего не понимаю. Нож в груди проворачивается и уходит куда-то под ребра.
А Марат, ничего не замечая, натягивает дрожащими руками презерватив. Я своей воспаленной кожей чувствую, как дрожат его чертовы руки…
— Давай. Опускайся. Я сейчас сдохну.
Обхватывает затянутую резиной плоть и, закатив глаза от кайфа, ведет по моим высохшим складкам. Мне смешно. Так он даже не чувствует, что я этого не хочу… С губ срывается неуместный смешок, который я маскирую за стоном. И насаживаюсь на него. Мертвая бабочка, прошитая насквозь.
Хотя нет. Мертвые же ничего не чувствуют. В то время как я, нанизывая себя все яростней, буквально тону в этой боли и черной, выжигающей нутро ревности.
Почему он все не кончает?
— Давай, Афин. Я долго не продержусь…
А-а-а. Джентльмены пропускают вперед дам. Я, признаться, забыла, какой он галантный. Отыгрывая роль, послушно сжимаю мышцы. Скулю сучкой, как ему нравится. И он, наконец, вбившись в меня до боли, отпускает себя, сжав зубы на моей груди.
