Он тоже понимает, что если одна из Аттерлани пострадает на моей территории, то только что закончившаяся вражда может разгореться с новой силой.
— С леди Аттерлани всё в порядке. Она закрылась магией. Пострадали только стражники и иномирянка.
И вот тут из моего горла вырывается такой рык, что слугу леди волной относит в сторону:
— Где она? Иная где?
— Леди велела отнести её в свои покои. Девушка жива.
Дальше я не слушаю. Колонны галереи, портреты предков сливаются в сплошную полосу. Вальгард за мной не поспевает.
У дверей Альвы я оказываюсь в одиночестве. Тяжёлая дверь в покои леди с грохотом бьётся о стену.
И первая, кого я вижу, — человечка. Живая, глаза испуганные. Внутри удовлетворённо урчит зверь: «Моя девочка».
Глава 11. Между Сциллой и Харибдой[6]
Капец. Он меня сейчас убьёт. В его взгляде столько бешенства. Я пячусь назад и спотыкаюсь, наткнувшись на кресло. Невольно опираюсь рукой на первое, что попадается под руку, чтобы не рухнуть подобно мешку с картошкой. Нечто пушистое дёргается и недовольно шипит.
Прости, котик, совсем о тебе забыла. Спасибо, что не цапнул. Но сесть получилось. Быстренько отдёргиваю руку от недовольного зверя и пытаюсь сообразить, как вести себя дальше.
Наверное, я опять нарушаю приличия, усевшись в присутствии важных персон. Но вот так получилось. Не надо было меня пугать до потери равновесия.
А теперь что? Вскакивать? Значит, демонстрировать собственную неуверенность. В конце концов, я им не присягала, и я тоже человек. Хм, а вот последнее в этом мире не аргумент.
— Что произошло? — рявкает князь, продолжая сверлить меня глазами.
И я понимаю, что влипла по-настоящему. Если в этом мире работают артефакты, и мадам вздумается обвинить меня в убийстве стражников, оправдаться я не смогу.
Но, к моему удивлению, леди Альва говорит совершенно другое:
— На меня напали, Айварс! В галерее из портала выскочила тварь Хаоса. Эта чело… девушка случайно оказалась рядом, на линии удара. Ваши стражники закрыли собой её и меня, только поэтому я успела сформировать защитный купол, — она судорожно вздыхает.
— Я не думала, что в Южном Пределе возможно такое.
Сейчас её голос звучит совершенно иначе, в нём слышится мягкий укор. Ни одной визгливой нотки. Если она всегда так говорит, то не удивляюсь, что князь в неё влюбился. «Влюбился», — повторяю про себя это слово. Вот только почему-то эта мысль мне неприятна. Князь — конечно, чудовище и в прямом, и в переносном смысле, но мерзавец красив до невозможности.
