Мир начал править еще при живом отце. Об этом узнали в Совете — так Мир и оказался единственным из северных кланов, допущенным к встрече с Верховными правящими.
Пока он говорил, я внимательно фиксировала его эмоции и чувства, делая главный вывод: для него это приятие правящими было очень важно, но корни этого стремления — что-то доказать всем вокруг — уходили далеко не в лучшую почву. Мир с детства был «гадким котенком», которого не признавала приемная мать. Если он и узнал обо всем недавно — а такие подозрения у меня были — то Ольга Михайловна наверняка знала всегда, что он не ее сын.
Вряд ли оборотни ошибаются на подобный счет. Соответственно, Мир с детства чувствовал ее неприязнь, и она с годами только крепла — подкидыш столько всего добился! Интересно только, кем же была его настоящая мать… На прямой вопрос Мирослав только раздраженно мотнул головой:
— Я не знаю, отец не сказал, — в этот момент Мир во второй ипостаси больше напоминал двухстворчатого моллюска, схлопнувшего створки."
"— Тебе рассказал отец? — ухватилась я за ускользающую возможность хоть что-то выудить.
— Да… перед смертью… — все. Закрылся, едва не прищемив нос.
-38-
Пока допивала кофе, продолжала рассматривать его, и показалось, что я стала свидетельницей такого же редкого зрелища, как цветение папоротника — Мирослав Карельский в эти секунды был настоящим: без забрала, когтей и зубов. Я видела уставшего, измотанного душевными ранами мужчину.
— Мир, я хочу попытаться… — Он поднял на меня свой фирменный взгляд, возвращаясь к себе прежнему, но я выдержала.
— Ты прав, меня… — я сглотнула, невероятным усилием продолжая: — …тянет к тебе…
— Но? — он безошибочно угадал, что у меня будет условие. Его тон не понравился сразу — он не стал хвататься за вероятность моей капитуляции.
— Позволь мне самой решать по поводу детей. Я не готова. Это давит.
Он словно знал, потому что его взгляд совершенно изменился, словно отбрасывая меня к самому началу. Черт! Да что с ним?! Как же не хватало Лерки! Что я сказала не так?!
— Давай обсудим это позже, — наконец, выдавил зверь.
— Мир, я не понимаю!
— Я не объясню, — упрямо отвернулся он, сцепив зубы.
— Да почему?!
— Потому, что… — пригвоздил меня колючим взглядом, — я не могу принять какую-то часть тебя. Только тебя всю. Ты предлагаешь принять только половину меня.
Мне словно дали под дых. А еще он снова закрылся: вот так вот спокойно, сидя напротив меня, оборвал все мои эмоциональные каналы с ним, не прилагая к этому никаких усилий.
