— Какой нотариус? Какой эликсир?
Шум разбудил сторожа-инвалида, он помог профессору высвободиться из объятий просительницы.
Через неделю без предупреждения явилась в квартиру Зоя Велс, гимназическая приятельница Тани.
— Здравствуйте, очень рад. Таня в Ялте, вернётся к концу месяца.
— А я не к ней. Я к вам, Михаил Владимирович.
Она приблизила к нему своё круглое веснушчатое лицо так неожиданно, что они чуть не стукнулись лбами.
— Видите, вот тут морщины, у глаз. И ещё у губ. А вот, глядите, седой волос.
— Зоя, вам двадцати нет, какие морщины? Какая седина?
— Любые деньги, любые! — она молитвенно сложила руки у груди.
— Клянусь, это останется тайной!
Уговоры не помогали. Барышня слов не слышала, твердила об отцовских миллионах, расстёгивала пуговицы на блузке, готова была расстаться с девичьей честью, грозила, что застрелится. Лишь с помощью обеих горничных удалось усадить её в кресло, напоить валерьянкой. Удалилась она, только когда вернулся Володя и проводил её домой на извозчике.
В госпитале терапевт Маслов, любитель бульварной прессы, то и дело подсовывал Михаилу Владимировичу газеты с заметками, подчёркнутыми красными карандашом.
Кроме Вивариума об «эликсире Свешникова» писали ещё некто «М. Л.» и «Ц. Лотос».
— Не беспокойтесь, — утешал Маслов, — скорее всего, это тот же Вивариум, но под другими псевдонимами.
В паре заметок мелькнуло имя Сен-Жермена. Автор утверждал, что профессор Свешников есть очередное перевоплощение графа, он явился в Москву для продолжения своих опытов на новом витке прогрессивной науки.
— Михаил Владимирович, вы напрасно игнорируете рекламу, смотрите, у вас много конкурентов. — Маслов пускал клубы дыма и с серьёзным лицом зачитывал газетные тексты.
«Господин Секар, доктор биологии, предлагает всем желающим за умеренную плату произвести серию вливаний экстракта семенных желез молодых собак. Вдовам военных скидки».
«Хирург Нилус производит операцию омоложения путём пересадки гипофиза».
«Доктор Мыскин, невропатолог, изготовляет омолаживающие пилюли из эмбрионов овец».
Коллеги добродушно потешались над тем, что Михаил Владимирович теперь герой газетной шумихи. Это стало чем-то вроде дежурного анекдота, иногда оживлявшего тяжёлые госпитальные будни. Для практикующих врачей, воспитанных в традициях позитивистской науки, само слово «омоложение» ассоциировалось с шарлатанством, алхимией, фантастическими романами.
Многие знали, что профессор Свешников на досуге занимался эпифизом.
