Сидит один, хлещет дорогущий коньяк „Нуар Ант“, и я не завидую тому, кто сегодня утром в офисе первым попадётся ему под руку. Проклятый старец наплёл ему про меня всяких гадостей. Недаром он сейчас назвал меня чекушник. Так презрительно именовали чекистов с восемнадцатого года, так называет меня старец. Чекушник. А сам он, генерал Агапкин, кто, интересно?»
— Ты с ней говорил уже? — спросил Кольт после очередной паузы.
— Пока нет.
— Знаешь что, пожалуй, умножь на два ту цифру, которую мы определили вначале.
— Пётр Борисович, не надо.
— Думаешь, слишком много? С каких это пор ты решил экономить мои деньги? — ехидно спросил Кольт.
— Совсем не в этом дело, — тихо простонал Зубов.
— А в чём? Ты объясни, я пойму. Я не тупой.
— Если я предложу ей что-либо, кроме положенной зарплаты, я потеряю с ней контакт. Это напугает её и оттолкнёт.
— Чушь! Никто ещё не отказывался от денег! Никто и никогда! Я не первый день живу на свете, у меня всегда брали такие люди, не ей чета. Академики, народные артисты, я уж не говорю о министрах и разной депутатской шелупони.
— Лукьянов отказался.
— Чёрт! Что им, по-твоему, нужно? Что?
— Ни от кого не зависеть. Чувствовать себя порядочными и свободными людьми.
Пётр Борисович вдруг засмеялся. Смех больше напоминал плач, судорожные, истерические всхлипы. Зубов отстранил трубку от уха, увидел, что телефон почти разряжен.
— Нищие не могут быть порядочными и свободными! — произнёс Кольт сквозь очередной приступ смеха. — Это закон природы!
— Ну, положим, они не совсем нищие.
Хотя, конечно, все относительно.
— Иван, что ты лопочешь? Что ты мне тут развёл сопли с сахаром? Если человек отказывается от бабок, значит, ему просто мало предложили.
— Да неважно, сколько. Дмитрия Лукьянова волновало совсем другое.
— Ага, и от волнения он скоропостижно скончался.
— Он действительно переживал очень сильно. В принципе у него мог случиться сердечный приступ.
— Нет, Иван. Тут что-то не так. Но если не ты, тогда кто?
Лёд в салфетке таял, на подушке появилось мокрое пятно.
Зубов вылез из постели, бросил компресс на пол в ванной, ещё раз посмотрел в зеркало, на свой ушиб. Краснота осталась, но припухлость почти прошла. Значит, шишки не будет, только синяк. Ничего страшного. Он вернулся в комнату, воткнул зарядник в розетку.
— Кто? — повторил Кольт.
— Я подумаю.
— Да, Иван, подумай хорошо. Потому что, кроме тебя, других кандидатов пока нет.
Москва, 1917"
"Электричество включили, но телефон молчал.
