Лицо её вытянулось, она закрыла книгу, отдала ему и спросила:
— Иван Анатольевич, вы служили в КГБ?
— Служил. Но вышел в отставку девять лет назад.
— Очень интересно. А чин у вас какой?
— Полковник.
— До генерала не захотели дослужиться?
— Хотел. Но пришлось уйти. Надо было кормить семью."
"— Она у вас большая?
— Жена, двое сыновей, теперь ещё и внучка, плюс родители, мои и жены, пенсионеры.
— И вы один всех кормите?
— Сейчас уже не один. Старший сын стал неплохо зарабатывать, жене прибавили зарплату.
Она преподаватель в педагогическом институте. Но в начале девяностых было очень трудно. А мне как раз предложили хорошую работу.
— Не жалеете?
— Нет.
Она помолчала немного.
— Значит, с Агапкиным Фёдором Фёдоровичем вы коллеги?
Поезд остановился. Зубов взял у Сони чемодан и спокойно произнёс:
— Агапкин? Не тот ли старец, о котором рассказывал Борис Иванович Мельник?
— Он самый, — кивнула Соня и больше не задала ни одного вопроса.
Когда вышли на платформу, она поёжилась.
— Да, здесь правда холодней, чем в Гамбурге.
— Я предупреждал. Наденьте капюшон. Ну что, сразу едем в лабораторию или всё-таки сначала в гостиницу?
— А можно в лабораторию?
— Неужели так не терпится посмотреть?
— Мгм.
— Хорошо. Только завезём ваш чемодан и мою сумку. Тут все близко. Остров совсем маленький.
— Да, я знаю.
Они доехали на такси за десять минут. Сидя с ней рядом на заднем сиденье, Зубов чувствовал, как она напряглась.
— Софья Дмитриевна, не хотите всё-таки отдохнуть немного?
— Я вовсе не устала.
На неё было жалко смотреть. Они вошли в уютный гостиничный холл. Соня вдруг застыла, испуганно огляделась. Она едва сдерживала слёзы. Зубов усадил её в кресло, быстро заполнил карточки на ресепшене. Когда он вернулся к ней, ему показалось, она сейчас грохнется в обморок.
— С вами всё в порядке?
— Да.
— Хорошо. Значит, заносим вещи и сразу спускаемся.
Она кивнула и пошла вслед за портье, который взял её чемодан.
«Я должен все рассказать ей, — думал Зубов, — сегодня, сейчас.
Тянуть дальше некуда. Только не знаю, с чего начать».
Москва, 1917Федор очнулся оттого, что его осторожно, ласково, хлопали по щекам.
— Все, все, Дисипль, — повторял шофёр, — открывайте глаза, ну, Дисипль, я же знаю, вы меня слышите.
— Да, — выдохнул он.
— У вас жар. Я отведу вас наверх, вы ляжете в постель.
— Нельзя. Вдруг тиф? Там младенец. Нельзя.
— Пожалуй, вы правы. Что же с вами делать?
— На Пречистенку, в лазарет везите.
