Таня уходить от Оси отказалась категорически, сидела возле его койки, читала ему «Капитанскую дочку».
— И что вы предлагаете? — спросил профессор.
— А что тут можно предложить? — Потапенко пожал плечами. — Ох, да, я совсем забыл, вас какой-то полковник искал, Данилов, кажется.
— Данилов? Когда?
— Около часа назад. Он приехал с фронта, всего на сутки, спрашивал вас и Таню.
— Где же он?
— В приёмном. Наверное, уже ушёл. Простите, что сразу вам не сказал, но совсем вылетело из головы.
В пустом приёмном отделении полковник Данилов спал прямо на стуле.
Профессор не стал его будить, отправился за Таней.
— Я никуда не пойду, — сказала она, увидев отца, — я буду здесь сидеть всю ночь.
— Сиди, пожалуйста, я не возражаю. Только сейчас сходи в приёмное, ненадолго.
— Зачем?
— Иди, я сказал! — он взял у неё из рук книгу. — Я останусь здесь, не волнуйся.
Таня быстро сбежала по лестнице. Дверь приёмного отделения была приоткрыта, она заглянула и сначала никого не увидела, кроме дежурной сестры, дремавшей за столом.
— Что за дурацкие шутки!
Она хотела уже идти назад, к Осе, но заметила силуэт в углу.
Данилов спал, прислонившись головой к стене. Шинель сползла с плеча, фуражка лежала на коленях. Он был небрит и в грязных сапогах. Короткий ёжик волос стал совсем белым. Таня подошла на цыпочках, прижалась губами к его щеке и тут же отпрянула. Он открыл глаза, часто, удивлённо заморгал, увидел Таню, обнял её, так неловко и крепко, что она чуть не упала.
— Павел Николаевич, вы не предупредили, — она подняла с пола его фуражку, — вы такой бледный, измученный.
Что-то случилось?
— Ничего, Танечка, всё в порядке. Просто не спал три ночи. Предупредить никак не мог, сам не ожидал, что вырвусь. Ваша горничная сказала, вы убежали в госпиталь, Михаил Владимирович в театре. Я, собственно, уже и не надеялся, заехал сюда, думал, вдруг повезёт. А вас и тут нет. Какой-то хирург сказал, что вы обязательно будете. У меня поезд в шесть. Который теперь час?
— Да уж третий, — подала голос дежурная сестра.
— В шесть? — Таня без всякого стеснения сжала ладонями его лицо, поцеловала в губы. — Вот за это я вас ненавижу.
— За что, Танечка?
— Нет. Больше не целуйте меня. Голова кружится.
— Так вы сами меня целуете.
— Нет. Я вас ненавижу. Не отпущу ни на какой поезд. Худой, небритый, волосы все седые, как будто не три месяца прошло, а тридцать лет. Пойдёмте, хотя бы чаем напою. Да оставьте вы шинель с фуражкой, вон, повесьте на вешалку.
