История нового имени

Энцо рассматривал квартиру, в которой никогда раньше не был. Лила дернула его за рукав:

– Идем скорей, вдруг Стефано нагрянет?

– Ну и что? – ответил он.

Энцо разглядывал предметы, которые казались ему ценными: вазу, пепельницу, столовое серебро. Он перелистал блокнот, в который Лила записывала, что нужно купить в дом и для ребенка. Потом он бросил на нее вопросительный взгляд и спросил, хорошо ли она подумала. Он объяснил, что нашел работу на заводе в Сан-Джованни-а-Тедуччо и снял квартиру – три комнаты, но кухня темновата.

– Такой роскоши, как со Стефано, – добавил он, – у тебя больше не будет. Я не смогу тебе ее дать. – Он немного помолчал, а потом спросил: – Может, ты боишься? Может, ты все-таки не уверена?

– Я совершенно уверена, – ответила Лила, торопливо подхватив на руки Ринуччо. – И я ничего не боюсь. Пошли отсюда.

Но Энцо все медлил. Он вырвал из блокнота листок и что-то на нем написал. Листок он положил на стол.

– Что это?

– Адрес в Сан-Джованни.

– Это еще зачем?

– Мы же не в прятки играем.

Наконец он взял чемоданы и начал спускаться по лестнице. Лила заперла дверь, оставив ключ в замке.

115

Я ничего не знала про Сан-Джованни-а-Тедуччо. Когда до меня дошла весть, что Лила переехала туда с Энцо, единственное, что мне вспомнилось, – это то, что там располагалась колбасная фабрика отца друга Нино, Бруно Соккаво. Это воспоминание всколыхнуло во мне горькие чувства. Я уже давно не думала про то лето на Искье, а тут вдруг осознала, что счастливые картины, оставшиеся от того времени, давно поблекли, а все, что случилось тогда неприятного, напротив, проступило отчетливее.

Звуки и запахи, связанные с тем летом, вызывали во мне отвращение, но, как ни странно, мучительнее всего – до слез – было вспоминать про вечер на пляже с Донато Сарраторе. Лишь непереносимая боль, причиненная тем, что происходило между Лилой и Нино, могла объяснить, почему приключение с Донато доставило мне удовольствие. Спустя время я поняла, что мой первый сексуальный опыт – в темноте ночи, на холодном песке, с жалким ничтожеством, да еще и отцом человека, которого я любила, – был катастрофическим. Память о нем заставляла меня содрогаться от стыда, и этот стыд был далеко не единственным, который жег меня изнутри."

"День и ночь я работала над дипломом и приставала к Пьетро, вслух зачитывая ему готовые куски. Он с готовностью слушал меня, покачивая головой и наизусть цитируя отрывки из Вергилия и других авторов, которые могли мне пригодиться.