Из глубины

Через полчаса странствий по лабиринтам конусовидной «антенны» (так с лёгкой руки Инги все стали называть это сооружение) он окончательно освоился и перестал совершать ошибки наподобие той, когда система вентиляции скафандра перестала работать.

Узнав, что в костюм встроен экзоскелетный механизм, позволяющий экономить мышечную энергию, океанолог обрадовался, а когда освоил управление гидроциклом, и вовсе почувствовал себя асом-подводником.

До второго зала в конусе, располагавшегося ниже верхнего, заполнявшего вершину конуса, добрались без особых усилий.

Осмотрелись, передохнули, глотнули имбирного чая из специального бугеля под шеей для освежения головы и полезли в люк в полу помещения, очищенный от чешуй Вербовым двумя часами раньше.

Третий зал, гораздо больше первых двух, встретил их свечением стен и лёгкой вибрацией воды.

Прислушались, держась рядком.

– Слышишь? – тихо спросила Инга. – В прошлый раз этого не было.

– Работает какой-то генератор, – сказал Вербов. – От него вибрируют стены и вода.

Что скажете, Виктор Степанович?

– Вряд ли старогеи пользуются какими-нибудь техническими системами вроде генераторов.

– Вода сама по себе дрожать не может.

– Если закипит – может.

Вербов озабоченно глянул на браслет приборного модуля на руке.

– Температура повысилась на пять градусов, но до кипения ей далеко.

– Очаг кипения может располагаться где-нибудь за стеной или в глубине зала. Но я не утверждаю, что это происходит на самом деле. Размышляю вслух.

– Инга считает, что всё это сооружение – резонаторный комплекс квакера.

– Не могу ни возразить, ни подтвердить.

– Ладно, идём дальше в надежде, что нас не сварят. Майор, отвечаешь за Виктора Степановича.

На бреющем скольжении над частоколом гигантского «саксаула» и зарослей «кактусов» они облетели зал и остановились перед самым большим «кактусом», подпирающим потолок зала.

Растением этот странный сросток чешуй, игл и перепонок не был стопроцентно. Высотой в полсотни метров и диаметром не менее двадцати, он больше напоминал изъеденную коррозией скульптуру абстракциониста, нежели техническое сооружение или произведение искусства.

Но его форма завораживала и заставляла искать какое-то соответствие человеческому опыту и логике.

– Фрактал! – произнёс Шпачков с ноткой восхищения.

– Это имеет какое-то значение? – спросил Вербов.

– Все творения коралловых полипов – фракталы, как и листья деревьев на Земле, как и сами деревья.