Из западни

У него были заботы поважнее, чем размышления о том, кто из товарищей еще жив, а кто нет, и скольких «желтомазых» они забрали с собой. При обстреле люнета их роты с моря Бурноса засыпало близким разрывом снаряда. На откапывание, успешный поиск под кучами земли винтовки и безуспешный – правого сапога ушло около часа. Он уже готов был припустить вслед за уже еле видневшимися на насыпи дороги товарищами, но тут его кое-что отвлекло…

И сейчас этот здоровый, жилистый и злой на весь белый свет белорус, которого его непосредственный командир, поручик Кирленко, не раз называл худшим солдатом роты, с трудом переставлял ноги.

Его за имеемое по всем вопросам собственное мнение, которое он к месту и не к месту высказывал, не любили офицеры и унтеры. Его за тяжелые кулаки и еще более тяжелый характер побаивались и недолюбливали служившие с ним солдаты. Желчный малоросс Кирленко за последний год продержал его под ружьем больше, чем любых других трех нижних чинов роты, вместе взятых.

Но в данный момент Бурнос идеально смотрелся бы не только на первой полосе «Токио Ниси-Ниси Симбун» как последний русский солдат, отступающий с поля проигранного боя, чему способствовали бы как отсутствующий сапог, так и грязный, замученный до крайности, потрепанный вид вкупе с легкой контузией.

Его фотографию с гордостью поместили бы на первой полосе и «Новое время», и «Русский инвалид». Будь у них шанс ее заполучить.

Почему? Да потому что он не только упрямо тащил свою винтовку, волоча за зажатый в правой руке ремень.

Через его левое плечо свешивался тот самый поручик Кирленко, легкая взаимная неприязнь с которым у обоих давно переросла в стойкую обоюдную ненависть. Поручика засыпало тем же разрывом, что и Бурноса, и его приглушенный стон, донесшийся из-под земли, не дал белорусу сделать ноги налегке.

Сейчас он продолжал переставлять их вдоль насыпи из чистого упрямства. Возможно, другой солдат давно оставил бы позади командира и с облегчением рванул «за помощью», лишь бы оказаться подальше от настигающих японцев.

Он даже оправдал бы себя и перед начальством, и перед своей совестью тем, что с помощью товарищей быстрее вытащил бы офицера. Но сама мысль – бросить своего – пусть даже на время, пусть для его же блага, пусть даже Кирленко, которого он мысленно не один десяток раз придушил, не могла прийти в голову Александру. Если бы его спросили, зачем он тянет за собой еще и винтовку, то вопрошающий просто был бы послан.