Избранное (ЛП)

Взгляните на меня! Разве я не более реальна для вас, чем все остальные? Разве ваш мир не доступен мне, в отличие от прочих? Может быть, иногда я мошенничала, может быть, вызвать сюда Наполеона я не сумею так же, как не умею летать, но все равно я - самый настоящий медиум. О, мистер Тилли, проявите снисхождение к нам, бедным человеческим созданиям! Ведь вы же совсем недавно были одним из нас.

Упоминание о Наполеоне вкупе с информацией о том, что миссис Камбербетч никогда не имела контактов с этим великим человеком, снова задела мистера Тилли за живое.

Как часто в этом темном помещении он проводил с ним длинные беседы, выслушивал самые интересные подробности его жизни на острове Святой Елены, подтверждавшие и дополнявшие изложенное в объемном труде лорда Розбери "Конец Наполеона I". Но теперь все эти совпадения свидетельствовали о другом, и его подозрения превратились в уверенность.

- Признавайтесь! - вскричал он. - Откуда вы узнали те сведения, которые сообщал мне Наполеон? Вы говорили, что никогда не читали книги лорда Розбери и даже разрешили осмотреть вашу библиотеку, чтобы убедиться в ее отсутствии.

Будьте честны хотя бы в этот раз, миссис Камбербетч.

- Я читала ее, - призналась она. - Книга все время стояла на полке. Я поместила ее в старую обложку с названием "Лучшие извлечения"... Но я не совсем обманщица. Мы ведь разговариваем: вы - дух, и я - смертная женщина. Никто из них не слышит наш разговор. Взгляните на меня, и вы увидите... Вы можете говорить с ними через меня, если будете настолько добры.

Мне не часто удается войти в контакт с настоящим духом, вроде вас.

Мистер Тилли взглянул на сидевших за столом, а затем снова на медиума, которая, чтобы сохранить заинтересованность, издавала странные булькающие звуки, словно испорченный сифон. Конечно, она была реальнее для него, нежели все прочие, а ее аргумент, что она может видеть и слышать его, был весьма весом. А потом у него возникло новое, странное ощущение. Ее разум вдруг представился ему, подобно бассейну со слегка мутноватой водой; он увидел себя как бы стоящим над ним на доске и был вполне способен, если бы того пожелал, погрузиться в него.

Этому препятствовала его материальность, его "загрязненность". Но он чувствовал, что для того, чтобы быть услышанным другими, а может быть даже и увиденным, - вступить с ними в контакт, - ему придется это сделать. Все-таки даже самые сильные удары, которые он наносил по столу, были едва слышны.

- Я начинаю понимать, - сказал он.