Избранное (ЛП)

Однажды проводник повел меня в ту часть арендованной земли, в которой я почти не бывал прежде, возвышенный участок почти на самой границе леса, с одной стороны круто спускавшийся к озеру, лежавшему у его подножия, а с другой, более полого, к реке, вытекавшей из озера, в шести милях ниже по течению которой стояла хижина. Необходимость нашего подъема была вызвана ветром - так, по крайней мере, утверждал проводник - не самый легкий путь, по скалам, окружавшим озеро. Я был не согласен с его точкой зрения, что олень может учуять наш запах, если мы отправимся обычным путем, но он настаивал на своем мнении, и, в конце концов, поскольку это была часть его работы, я был вынужден уступить.

Нас ожидал ужасный подъем; глубокие и широкие расселины между валунами, скрытые зарослями вереска, так что внимание и осторожность были необходимы; каждому шагу предшествовало прощупывание палкой, чтобы избежать переломов. Вересковые заросли кишели гадюками; по пути мы видели их с десяток, а гадюка вовсе не то существо, с которым мне хотелось бы встречаться. Наконец, через пару часов, мы достигли вершины, только для того чтобы убедиться в том, что проводник оказался не прав, и что олени, если бы они оставались на том самом месте, где мы видели их в последний раз, с легкостью бы нас учуяли. По всей видимости, так оно и случилось, поскольку на прежнем месте мы их не увидели. Проводник настаивал, что переменился ветер, довольно глупое оправдание, и мне в тот момент подумалось, что у него были иные причины, я чувствовал, что именно так оно и было - оставить в стороне удобный путь, - но это плохое начало вовсе не испортило продолжения; удача не отвернулась от нас, ибо в течение часа мы выследили большое стадо оленей, а еще через час мой удачный выстрел свалил крупного зверя. Затем, усевшись на вереск, я пообедал и закурил трубку, греясь на солнышке. Добыча тем временем была погружена на пони, и отправлена домой.

Утро выдалось необычайно теплое, легкий ветерок дул с моря, которое искрилось в нескольких милях от нас под голубой дымкой, и все утро, несмотря на отвратительный подъем, я испытывал необычайное спокойствие; несколько раз я даже попытался, если можно так выразиться, отыскать в своем мозгу следы преследовавшего меня ужаса.

И не находил их.

Впервые с самого Рождества я избавился от страха, и чувством успокоения, равно физического и душевного, я растянулся на вереске и наблюдал, как тают на фоне голубого неба клубы дыма из моей трубки.