— Но…, - возражает Илья, — Я могу увидеть её?
Я вздыхаю:
— Говорю же тебе, у неё жар. А у тебя дома ребёнок маленький. Имей совесть! Заразишь, я себе не прощу.
Слышу, как он усмехается. Чувствует явный сарказм. Хотя я не шучу! Ведь и впрямь безответственный папа.
— Вы дома? — бросает Самойлов.
Удивляюсь:
— А где же нам быть?
— Хорошо, — отвечает, — Заеду в обеденный перерыв. Привезу апельсинов.
— Их-то нам и не хватало, — отвечаю сквозь смех, и добавляю сурово, — Только в дом не пущу! Карантин.
Через пару часов у дверей он стоит, как доставщик еды.
В обеих руках по пакету. В них — всевозможные фрукты и соки. И даже любимые Динкой «корзиночки».
— Ей больно глотать, — упрекаю его.
— Ну, как она? — вопрошает Илья. На лице беспокойство. Гладко выбрит, сквозь ворот плаща проступает «дресс-код». Видно сразу — с работы!
— Спит, — отвечаю, слегка запахнув свой халатик.
Стою, опираясь плечом о косяк. Церемонно держу на пороге.
— Как сама? — торопливо бросает Самойлов.
Пожимаю плечами:
— Как видишь, нормально.
А ты?
Он улыбается:
— Тоже, как видишь, путём.
Мы прощаемся. Тихо ступаю по лестнице. Слышу рвение джипа. Звук этот был, как часы. Я провожала его по утрам, а вечером тихо ждала возвращения…
— Кто там был? Папа? — слабый голос встречает в дверях.
Динка проснулась, лежит, обнимая мышонка. Глаза прояснились, со щёк сошла краснота. Трогаю лоб. Чуть прохладнее. Ставлю подмышку термометр. Жду.
— Папа, балда! Привёз апельсины.
— Я люблю апельсины, — хмурится Динка.
— У тебя горло болит, тебе нельзя цитрусовые, — объясняю я дочери, понимая, что с папой они одного поля ягоды.
Безалаберность — это наследство!
Динка смотрит с улыбкой. И я решаю, что этот момент подходящий:
— Мышонок, ты же знаешь, что ты уже взрослая? И можешь сама выбирать. Если хочешь жить с папой, то я не обижусь.
— С папой? — удивляется Динка, цвет её глаз, с зеленцой, замутненный болезнью, становится ярче.
Я киваю:
— Ну, да.
Но Динка, услышав иное, произносит испуганно:
— Ты хочешь избавиться от меня?
— Ты что? — я беру её за руку, — Я просто думала, так будет лучше.
— Кому? — шепчет Динка.
— Тебе, — объясняю, — Кому же ещё?
Она прижимает мышонка. Отобрав, прячет руку в сплетении складок постели.
— Я надоела тебе? Так и скажи! — бурчит еле слышно.
Я смеюсь, убираю прилипшие волосы. Прячу их за уши.
— Ну, как ты можешь мне надоесть? Ты же моя радость.
Внизу слышен топот и хлопанье двери. Дениска вернулся домой! Я объявила ему, что у нас карантин.
