Измена. Мы больше не твои

Возможно, немаловажную роль в исчезании инстинктов самосохранения играет стресс последних дней, либо все дело в том, что я уже однажды врезала Николаю Васильевичу по лицу — звон от пощечины еще долго звенел у меня в ушах, но я просто не могу себя сдержать.

— Я звонила! — выплевываю мужчине в лицо. — Звонила, но вы, — намеренно выделяю обращение, — не брали трубку. Как обычно, после окончания рабочего дня, — кривлюсь, но никак не комментирую этот факт. — Решение нужно было принимать незамедлительно, и я это сделала? — расправляю плечи.

— Звонила, значит, — заведующий делает маленький шаг ко мне в попытке сократить остатки расстояния, но я отступаю. Последнее, что мне сейчас нужно — ощутить его всем телом.

Вот только мужчину это не останавливает. Он наступает на меня и наступает, пока я не натыкаюсь сначала плечом, а потом спиной на что-то твердое. Скорее всего, сзади стене, но я не оборачиваюсь, чтобы проверить. Только упираюсь ладонью свободной руки в грудь заведующего, чтобы сохранить между нами хотя бы какое-то расстояние.

Смотрю прямо в пропитанные надменностью глаза Николаю Васильевичу, и стараюсь не показывать накатывающую на меня панику. Такие, как заведующий, чуют страх за версту.

Надеюсь, у меня получается сохранить внешнее спокойствие, потому что внутри все сжимается в тугой узел. Мне даже приходится заставлять себя дышать, чтобы не упасть в обморок от нехватки кислорода.

— Да, звонила, — вздергиваю подбородок, наконец, собираясь с силами, чтобы сказать.

Глаза мужчины сужаются, брови сдвигаются к переносице."

"Мое сердце начинает биться где-то в районе горла, усиливая панику. В голове крутится одна мысль: “Нужно найти способ сбежать”. Вот только как мне это сделать, если мужчина буквально прижал меня к стенке?

Кошусь по сторонам, но не вижу ничего, кроме голубых стен и коричневых дверей.

— Я бы предпочел, — рокочуще произносит Николай Васильевич, — чтобы мои подчиненные следовали инструкции. Тем более, те, которые работают без года неделю, — под конец его голос ожесточается. — Но нет же, — верхняя губа мужчины подрагивает, — они возомнили себя неизвестно кем, и думают, что могут творить, что вздумается.