Изменить 6-го

Я чуть не свалился со стула, услышав в трубке:

— Звоню предупредить, что я еду домой с...

— Нет, тебе же было сказано! — перебил я и в бешенстве заметался по кухне. — Никакого возвращения.

— Слушай, в тот вечер я погорячился, — спокойно ответил он. — У меня и в мыслях не было обидеть маму. Ну, сорвался, сам понимаешь.

«В мыслях не было обидеть маму»? Серьезно? Может, он не собирался обижать и Шаннон, когда разукрасил ей физиономию кулаком? Даже законченный идиот не поверит, что папаша нечаянно совершил то, чем занимался годами.

— Я гроша ломаного не дам за твои сожаления!

— Может, ты хоть на секунду захлопнешь пасть и выслушаешь...

— Нет!

Последний раз я выслушивал его отмазки восемь лет назад, сразу после того, как отец прямо на моих глазах жестоко изнасиловал маму на кухонном столе — том самом, за которым нам потом приходилось есть изо дня в день. Вооружившись хёрли, я предпринял жалкую попытку защитить маму, и это закончилось такой шумной и свирепой потасовкой, что соседи вызвали копов.

Естественно, информацию передали соцработникам, и женщина, которую я пытался спасти, лично усадила меня за пресловутый стол и заставила слушать, как ее обидчик толкает убедительную речь на тему своего права распоряжаться телом и разумом той, что носит на пальце подаренное им обручальное кольцо.

Я в лоб заявил, что все это — сраный бред, и тогда отец в красках расписал, что случается с мальчиками, попавшими в приемную семью.

Даррена — правильного, чуткого сыночка, испытавшего прелести опеки на собственной шкуре, — не стали запугивать.

Но не меня.

Паршивую овцу в семье.

Обузу.

Тупого болвана.

В тот день закончилось мое детство.

Собственно, оно толком и не начиналось, но, если во мне и оставалась капля наивности, в тот день она улетучилась, а детские надежды и мечты разбились вдребезги.

Изуродованный морально и физически, я утратил всякое доверие к людям. Запуганный красочными подробностями издевательств, которым я подвергнусь, если открою рот, — или, того хуже, подвергнутся Шаннон и Тайг, — я подчинился и стал врать сквозь зубы, как и полагается вымуштрованному солдату.

Самое дерьмовое заключалась в том, что вплоть до недавнего времени я искренне не понимал: нельзя защитить детей от насильников, существуя бок о бок с одним из них.

Истина такова, что мой отец — самый настоящий насильник.

Сколько всего кошмарного он натворил.

Сколько причинил боли.

Сколько жизней разрушил.

Нет, хватит с меня его паршивых оправданий.