Это потом жена научила его обрабатывать царапины перекисью водорода, чтобы не ходить со смешными, унизительно-зелеными пятнами...
Отвратительнее красной комбинации было только то, что с ним не случился приступ спасительной амнезии и он отчетливо помнил все: и Ингу, и баню, и побег и какую-то Зину.
За то, что он в больнице, говорили белые стены и кровать с бортиками.
За то, что нет – швейная машинка «Зингер», красная комбинация и петухи за окном.
Глеб приподнялся и, перекинув ноги через бортик, выбрался из кровати.
Тело болело, в голове молотили звонкие молоточки. Он хотел было стащить с себя комбинацию, но тогда получалось, что он окажется абсолютно голый, весь в рыже-зеленых разводах, как предводитель команчей.
– Нет, ну дорогая редакция, – растерянно развел Глеб руками и, отыскав в этой келье дверь, резко открыл ее ударом ноги.
...В просторной комнате, за столом, сидела баба и, швыркая, пила чай из блюдечка. Баба была не старая, но такая огромная, что понять, где заканчивается ее тело в травянисто-зеленом спортивном костюме, было практически невозможно.
Казалось, что тела этого было гораздо больше, чем пустого пространства в огромной, не заставленной мебелью комнате. То есть было решительно ясно – поставь в эту комнату еще один стул, или стол, бабе не останется места.
– Очнулся, миленький! – увидев Глеба, прошептала баба и встала, оказавшись ростом с него. – Очну-у-у-у-лся! – ласково пропела она и начала приближаться.
– Вы кто? – Афанасьев попятился.
– Как кто?! – искренне изумилась баба.
– Судьба твоя! Нам наша встреча на небесах начертана! Я счастье твое и любовь единственная! Неужто не признал, не догадался?! Неужто не понял, кому тебя боженька в капусту подбросил в чем мама родила?
Баба надвигалась на него с неумолимостью селевого потока, он пятился от нее и пятился, отчетливо понимая, что испытания, выпавшие ему, отнюдь не закончились, а скорее только начинаются.
– Ми-и-и-иленький!
Более жуткого зрелища, чем эта баба, Афанасьев в жизни не видывал.
Лицо у нее было рыхлое, в крупных оспинах, глаза утопали в жирных щеках, и щеки эти стекали вниз каскадом складок и складочек, переходящих в подбородок, в шею, а там, по нарастающей, черт знает в какие громады бесформенного тела... Все это тряслось, улыбалось и скалилось в самом добром расположении духа.
– Вы кто? – снова прошептал Глеб, спиной упираясь в дверь. Отступать было некуда.
– Луиза, я миленький. Луизка Воеводина. На зоне меня Мона Лизой кликали.
