Я больше тебе не враг (СИ)

Снова вздрогнув, я зажимаю себе рот ладонями, чтобы не заорать, и снова вода за шкирку и сердце где-то на уровне коленок.

Проходит еще одна мучительно медленная минута, и водительская дверь распахивается.

Я жмурюсь и порывисто опускаю взгляд, включая режим страуса. Если я не вижу, то и меня не видят. Оно же так работает? Должно работать, иначе мне хана.

Хотя…

Мне и так хана.

Даже не надо смотреть, я по шагам узнаю человека вышедшего из машины.

Бывший муж неторопливо обходит ее спереди. Привалившись спиной к стойке, достает из кармана кожанки пачку.

Зубами вытягивает одну и, щелкнув зажигалкой, закуривает.

Этот звук как выстрел в темноте леса.

Я не могу рассмотреть его лица. Вижу только красный тлеющий огонек.

Раньше Макс не курил. Даже не баловался, считая это самой дебильной привычкой на свете. Теперь же молча затягивался, небрежно стряхивая пепел на дорогу.

Я до рези в глазах всматриваюсь в широкоплечий силуэт и давлюяь ощущением неправильности. Могла ли я когда-то подумать, что буду вот так сидеть ночью в сырых кустах и бояться покинуть свое укрытие, потому что на другой стороне меня поджидал Кирсанов?

Скажи мне кто такую ересь, и я бы рассмеялась ему в лицо.

Теперь совсем не смешно. Совершенно.

— Долго будешь там сидеть?

Его голос звучит глухо и совершенно инородно на этой пустой дороге. В нем нет эмоций, только усталость.

Я не отвечаю. Меня здесь нет. Тебе просто почудилось.

— У тебя есть время пока тлеет сигарета, — Макс равнодушно ставит перед фактом, и меня подгибаются колени.

Будто кто-то разом выкрутил батарейки, лишив остатков сил.

Он не отпустит. Не уедет. Не простит.

Я непроизвольно кладу руку на свой еще плоский живот:

— Прости. Сегодня мне не удалось.

Возможно завтра, или на следующей неделе. Все, что я могу — это пообещать не сдаваться и не опускать руки.

Кирсанов больше не разговаривает. Продолжает курить, с каждой затяжкой выпивая мое время.

Смысла отсиживаться больше нет. Я отлипаю от сырого ствола, за которым пыталась спрятаться от судьбы и выхожу из своего укрытия.

Неуклюжая, мокрая, жалкая. Ноги скользят по траве, зуб на зуб не попадает. Не от холода — я его совершенно не чувствую, а от нервов. Они вывернуты настолько, что тронь и порвутся.

Кирсанов лениво наблюдает за моим бесславным приближением, и его молчание серпом вспарывает кожу. От него страшнее тысячи слов или грозных криков, потому что оно неживое.

Макс делает последнюю затяжку и бросает окурок под ноги.