Я! Еду! Домой! Те, кто выжил

Все, именно сейчас я делаю этот самый шаг, после которого обратного хода нет. И жить мне с этим всегда. И хрен бы с ним, переживу."

"Подтащив пленного к машине, бросил, открыл заднюю дверь. Вот он, моток нейлонового шнура, в пластиковом пакете, валяющемся на полу, его мне и нужно. Один конец к фаркопу привязал, затем наступил ботинком на ноги неожиданно задергавшегося и заоравшего Дитмира, захлестнул петлей его Щиколотки, жестко стянул, изо всех сил, упираясь ногой.

Повернулся к нему, столкнулся с ним взглядами опять.

Глаза безумные, трясется, я даже не сразу понял, что он не просто повизгивает, а говорит, быстро-быстро говорит, какой-то невероятной, бешеной скороговоркой:

— …лучше так убей, а? Ну пожалуйста, что тебе стоит? Выстрели, а? Не надо этого делать, я же вижу, что ты что-то плохое придумал…

Дослушивать я не стал — уселся за руль. Двигатель завелся, привязанный албанец заорал как резаный, пока еще от страха. А затем я включил передачу и поехал. Я почувствовал, как натянулась веревка и машину слегка дернуло.

Первая передача, вторая… авось доедет, не сотрется начисто, мне бы он еще живым нужен. Он сейчас платит.

Крики прекратились быстро, но он был жив — я видел это в зеркало. Да и ехать нам недалеко: метров триста до живых кварталов отсюда, а нам как раз туда.

Мутно-прозрачные стены теплиц, ограждавшие дорогу с обеих сторон, раздвинулись, и сразу за ними потянулись живые дома. Я начал что есть дури давить на клаксон и орать в открытое окно:

— Подъем! Подъем, твари неживые! Не трону, давайте сюда! Бегом, скоты, бегом! Завтрак, всем завтрак на халяву!

Зомби в городке были — до конца его не дочистили.

Вот из-за угла показалась худая грязная девчонка с подогнутой ногой, вот человек в изодранной полицейской форме, с разорванным горлом, вон ковыляющая собака… уже достаточно, много и не надо: дольше помучается — толпа бы его сразу разорвала.

Остановился. Распахнув дверь, выскочил наружу. Дитмир был весь в крови, бок и руки разодраны до выпирающего кроваво-грязного мяса, лицо залито слезами.

Вот оно, вот именно слез я от него и хотел.

— Пристрели! Пристрели! — орал он на английском, время от времени сбиваясь на родной.

— Обойдешься, — ответил я, просто отцепив шнур от фаркопа и бросив его на землю. — Бывай, привет семье.

Это я сказал уже по-русски. А потом сел в машину и уехал. Смотреть не хотелось: и так все было ясно. Что надо было, то и сделал.

14 июня, четверг, вечер.