— Почему?
— Потому, что я боюсь тебя потерять. И сегодня до меня дошло, что это уже почти случилось.
— Браво, Березин, — два раза хлопаю в ладоши, — пятерка за сообразительность.
— Кир, я тебя очень прошу, — поднимает на меня потерянный взгляд, — пожалуйста, не надо. Я что хочешь сделаю…
— Опять слова?
Он затыкается, потом качает головой:
— Я убрал Марину, как ты просила. Переговорил с Михалычем, объяснил ситуацию как есть.
— Неужели правду рассказал? — я аж жевать перестаю.
Леша сконфуженно кивает.
Удивил.
— И что Андрей Михайлович?
— Сказал, что я долбоящер. И что ты таких дураков сотню найдешь, если захочешь, — угрюмо отвечает Березин, — но пошел мне навстречу. Ради тебя.
Вроде радоваться надо, а у меня все равно горечь внутри. Почему, когда я просила его остановиться и избавиться от Марины, он бил себя кулаком в грудь и божился, что его мнение не играет никакой роли, что он никак не может повлиять на Михалыча. А тут и рычаги нашлись, и слова нужные.
* * *Он мог все это прекратить прежде, чем мы разбились.
Мог спасти нас, устранив потенциальную опасность и сладкий соблазн. Мог сберечь мое сердце. Мог не протаскивать меня по дороге из обмана и предательства. Мог, но не стал. Тогда это было ему не нужно. «Просто» флирт оказался важнее всего, что мы строили, а возможность вкусить запретный плод перевесила клятвы, которые мы друг другу давали.
— Ну что ты молчишь, Кир? — не выдерживает он, когда тишина между нами затягивается.
— Чего ты от меня ждешь? Каких слов?
Березин растерянно замолкает, потом с намеком на обиду выдает:
— Я же все сделал, как ты просила.
Убрал Марину, организовал ее увольнение. Все, ее больше нет! И не будет! Она больше не появится рядом и не посмеет к нам сунуться.
Говорит это с таким рвением, будто устранил самого опасного перступника на свете, но он забыл, что враг внутри.
— То есть, ты думаешь, что проблема только в ней? В Марине?
— Ну, а в ком же?
— Может быть, в том, кто уже разрешил постороннему сунуться к нам и от души потоптаться на нашей семье? — спрашиваю, задумчиво крутя в руках полупустую кружку.
Чай плещется почти до самых краев, но не переливается. То же самое у меня сейчас внутри. Горечь то затапливает до самого верха, то спадает, обнажая пустое дно.
Вроде получила то, что требовала, но удовлетворения нет. Я не могу забыть, не могу смириться, не могу простить. Меня мучают воспоминания о том, как он врет мне в трубку о собрании, а потом выскакивает из ее подъезда с перекошенным лицом.
