Я хочу твоего мужа

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

* * *— И ты признался, что ли? — Антон таращит на меня свои пучеглазые глаза.

— А что мне оставалось делать? — с досадой тру лицо рукой. Устал. Задолбался просто не по-детски, — она спалила меня! Поймала с поличным!"

"— Ну, Березин, ты и дурак. Никогда нельзя признаваться. Никогда! Даже если тебя поймали со спущенными портками верхом на бабе, надо отпираться до самого конца. Говорить, что делаешь непрямой массаж сердца, отжимаешься, да хоть нефть в скважине ищешь!

— Может, твои девки настолько тупы, что это проглатывают.

— У меня они проглатывают все, что дам, — нагло бахвалится он, и у меня стойкое желание дать ему в морду.

— Рад за тебя, но с Кирой такое не пройдет. Она не дура и не пустышка.

— Жаль.

Я вообще не понимаю, зачем согласился пообедать с приятелями, и зачем рассказал о том, что происходит у нас с Кирой.

— Лех, ты не понимаешь. Они действительно любят ушами. Что скажешь, то и примут за чистую монету.

— А еще, — с видом знатока влезает Петька, — они до усрачки боятся остаться в одиночестве. Для них же смерти подобно, если их парень уйдет и будет счастлив с кем-то другим.

Мне почему-то кажется, что Кира уже ни хрена не боится. А вот меня потряхивает.

— Они если любят — сто пудов простят. Всегда прощают, сколько бы не говнялись. Надо просто момент подгадать и подмазать, где надо.

Я в душе не ведаю, где надо мазать у Киры. Этот ее взгляд до сих пор со мной. Пустой, чужой и отстранённый.

— И что мне делать?

— Не лезь к ней. Только хуже сделаешь.

— Как не лезть-то? Я боюсь, что на миг ее оставлю, и она тут испарится.

— Да никуда твоя Кира не денется, — отмахивается Антон, — а вот ты, если будешь ходить попятам и канючить, вымаливая прощение, только испортишь все окончательно. Любое твое действие будет воспринято в штыки. Ты можешь дом выстроить, тачку подарить, отделать все ее погоревшее кафе и все равно будешь хреновым.

— У нас так собака появилась, — хохотнул Петька, — я принес своей щенка. И она не устояла.

Херня какая-то.